– Извините меня, Маргарет, – сказал он. – Староват я играть в прятки со школьницами. Если вам хочется переспать со мной, приходите и ложитесь.

Он надел пижаму и лег, укрывшись одеялом до подбородка. Потом он протянул руку и выключил свет. Потом ему стал мешать свет из коридора, он закрыл дверь. Он повернулся на бок и лежал в полусне. И уже проваливаясь в сон, он услышал, как дверь открылась – и тут же закрылась. Открыв глаза, он успел только заметить полоску света из коридора. Он услышал поспешно удалявшееся шарканье туфель и неутешный плач Маргарет.

– Я ходила к нему, я ходила. А когда вошла, он храпел в темноте.

– Ах, Маргарет, ах, доченька. Не надо было тебе ходить. Это отец виноват.

– Прости, Пегг, – сказал генерал. – Ошибка в расчетах.

Последнее, что слышал засыпавший мистер Пинфолд, был голос Гонерильи: – Храпел? Да притворялся он. Гилберт знал, что оплошает. Он же импотент, правда, Гилберт?

– Это Главер храпел, – сказал мистер Пинфолд, но никто, похоже, его не слышал.

Утром мистер Пинфолд не заспался. Как обычно, он проснулся, когда у него над головой начали швабрить палубу. Проснулся с твердым решением перебраться в другую каюту. Его узы с Маргарет были порваны. Он желал освободиться от них всех и спокойно спать в каюте, не подверженный капризам радио. Он решил также пересесть с капитанского стола. Ему и никогда не хотелось там сидеть. Если кто-то домогается этого места – сделайте одолжение. В оставшееся время мистер Пинфолд намерен был вести сугубо приватное существование.

Последние сведения, поступившие к нему в каюту, укрепили его в этом решении.

Незадолго перед завтраком его подключили к радиорубке – по его разумению, первопричине всего, что здесь происходило. Он услышал не сведения по маршруту, как обычно, а болтовню радиста, причем этот господин развлекал тот веселый молодняк, читая им телеграммы мистера Пинфолда.

«На пароходе всяческое понимание. С любовью. Гилберт».

– Отличный текст.

– Так-таки всяческое?

– Интересно, что сейчас об этом думает бедняга Гилберт?

– С любовью. Вот уж осчастливил. Смешно.

– Покажите еще.

– Строго говоря, не имею права. Это закрытая переписка.

– Да ладно тебе, Спаркс.

– Ну хорошо. Вот шикарный текст.

«Окончательно здоров. С любовью».

– Здоров? Ха, ха.

– Окончательно причем.

– Наш Гилберт окончательно здоров. Да, это восхитительно. Читайте, Спаркс.

– Впервые вижу, чтобы человек отправил столько радиограмм. В основном, они по поводу денег, и часто он был такой пьяный, что я не мог разобрать написанное. Жуткое количество отказов на приглашения. А, вот хорошая пара. «Благоволите распорядиться отдельной ванной», «Благоволите разобраться безответственной небрежностию вашей службы». Он послал таких десятки.

– Хвалим Господа за Гилберта. Что бы мы без него делали?

– А что там за небрежность с отдельной ванной?

– Услышать от Гилберта «безответственный» – это хорошо. Что безответственного вытворяет он у себя в ванне?

Этот эпизод мистер Пинфолд даже сравнить не мог с прежними неприятностями. Веселая молодежь зашла слишком далеко. Одно дело разыгрывать его, и совсем другое дело нарушать тайну переписки. Они поставили себя вне закона. Мистер Пинфолд вышел из каюты, имея твердую цель: он привлечет их к суду.

Он встретил капитана на утреннем обходе корабля.

– Могу ли я переговорить с вами, капитан Стирфорт.

– Конечно, – капитан остановился.

– У вас в каюте?

– Да, если хотите. Я освобожусь через десять минут. Тогда и подходите. Или это очень срочно?

– Десять минут это подождет.

Мистер Пинфолд поднялся в каюту за мостиком. Немногочисленные индивидуальные штрихи разнообразили табельную обстановку: семейные фотографии в кожаных рамках; гравюра английского собора на обшитой панелями стене – может, собственность капитана, а может, компании; трубки на подставке. Невозможно даже вообразить, что здесь устраивались оргии, творилось насилие и плелись заговоры.