– Развяжи его.

– Даже не притронусь. Я вообще его не трогала. Это все ты.

И как капитан у себя там, мистер Пинфолд замер посреди каюты в нерешительности, и пока он мешкал, он поверх ужаса вдруг осознал, что боль в ногах разом прекратилась. Он поднялся на цыпочки; потом присел. Он исцелился. Вот так, совершенно непредсказуемо, начинались и кончались эти приступы. Несмотря на смятенное состояние, он краем сознания успел подумать, что, может быть, эти боли нервного происхождения, может быть, потрясение, что он сейчас перенес, подействовало успешнее пилюль; может, его исцелили страдания стюарда. Эти гадания отвлекли его от убийцы. Сейчас он снова настроился слушать его.

– Как капитан корабля я сам составлю свидетельство о смерти, а когда стемнеет, спущу его за борт.

– А как быть с врачом?

– Он тоже должен подписать. Сейчас первое дело – доставить труп в лазарет. Нам ни к чему неприятности с командой. Позови Маргарет.

На взгляд мистера Пинфолда, положение было дичайшее, но и предпринять он ничего не может.

Сейчас нельзя действовать очертя голову. Он не мог один ворваться к капитану в каюту и бросить ему в лицо обвинение. Какая существует процедура, если она вообще существует, чтобы заковать капитана в кандалы на его собственном судне? Надо советоваться. Безусловно, с теми двумя ветеранами, мудрыми, заслуживающими доверия. Он разыщет их и объяснит ситуацию. Они сообразят, что делать. Потребуется, предположил он, протокол, он даст показания. Где? В первом же консульстве, в Порт-Саиде; или это должен быть британский порт? Эти бывалые служаки знают.

Тем временем Маргарет, та отзывчивая сестра, вариант Корделии, очевидно, получила на руки тело.

– Бедняга, – говорила она, – бедняга. Вы поглядите, какие страшные синяки. Какая же это «естественная смерть»?

– Так говорит капитан, – сказал незнакомый голос – очевидно, судовой врач. – Я выполняю его распоряжения. Многое из того, что творится на этом корабле, мне не по душе. Самое лучшее, девочка, ничего не видеть, ничего не слышать и ничего не говорить.

– Бедняга. Мучился-то как!

– Естественная смерть, – сказал врач. После чего там замолчали.

Мистер Пинфолд отставил в сторону мягкие ботинки и надел туфли. Он сунул в угол шкафа обе трости. – Больше не понадобятся, – подумал он, искушая судьбу, и только что не на крыльях поднялся на верхнюю палубу.

Там было пусто, только два ласкара, подвешенные на стропах, красили шлюп-балки. Была половина четвертого, в это время пассажиры сидят по каютам. Вольной птицей над полем боя взмывала и пела душа мистера Пинфолда. Он радовался, что снова может ходить. Он обошел и облазил весь корабль. Среди света и покоя возможно ли поверить в то, что наверху, за сверкающей краской, притаилась мерзость? Не ошибался ли он? Он в глаза не видел Гонерилью. Он едва знал голос капитана. Сможет ли он его признать? Исключена ли возможность, что это был просто спектакль – те же молодые люди могли разыгрывать шараду, а может, это была передача из Лондона.

Или он хочет принять желаемое за действительное, опьяняясь солнцем, морем, ветром и обретенным здоровьем?

Время покажет.

В тот вечер мистер Пинфолд как никогда за все прошедшее время ощущал возвращение здоровья, бодрости и ясности духа. Он взглянул на руки, много дней усеянные красными пятнами; теперь руки были чистыми и с лица сошел кровавый крапчатый тон. Он уже более сноровисто одевался, и когда он одевался, в каюте заработало радио.

– В эфире третья программа Би-би-си. Об аспектах ортодоксальности в современной литературе высказывается мистер Клаттон-Корнфорт.

Мистер Пинфолд знал Клаттон-Корнфорта тридцать лет. Сейчас тот редактировал литературный еженедельник. Честолюбивый, услужливый малый. Мистера Пинфолда не интересовало его мнение ни по какому поводу. Он пожалел, что нельзя как-то отключить этот мелодичный сахарный голос. Можно попробовать не обращать внимание на него. Но уже на пороге он замер, услышав собственное имя.

– Гилберт Пинфолд, – услышал он, – ставит перед нами резко антитетическую проблему, а может, правильнее будет сказать – ту же проблему в антитетическом плане. Основные признаки романов Пинфолда редко разнообразятся и могут быть перечислены следующим образом: условность сюжета, натянутость характеристик, нездоровая сентиментальность, грубый и банальный фарс в паре с мелодрамой еще более грубого и избитого толка; избыточность религиозности – скучной либо богохульной в зависимости от того, разделяет или не приемлет читатель его доктринерские установки; наспех пристегнутая пошлая чувственность в угоду рыночным соображениям. Всему этому соответствует стиль, если не банальный, то положительно безграмотный.

– Воля ваша, – думал мистер Пинфолд, – я не узнаю третьей программы; я совершенно не узнаю Алджернона Клаттон-Корнфорта. Как бог свят, – думал он, – я дам этому болвану хороший поджопник, когда увижу его в следующий раз на лестнице Лондонской библиотеки.

– В самом деле, – продолжал Клаттон-Корнфорт, – если задаться вопросом – а таким вопросом часто задаются, – кто воплощает в себе самое нездоровье современной литературы, то не колеблясь можно сказать: Гилберт Пинфолд. Перехожу к другому достойному сожаления, но более интересному писательскому имени – Роджеру Стилингфлиту.