— Спасибо. Я ценю это.

Она кивает и неспешно направляется к своей машине. Я следую за ней. Она роется в пакете со снеками и достаёт упаковку мармеладок. Вскрывает её, предлагает мне, и когда я качаю головой, накалывает один ногтем, снимает зубами и жуёт. Запускает руку в пакет и копается в мармеладках в поисках какой-то конкретной.

— Я делаю это только потому, что хотя может ты и сумасшедший, ты не глуп. Ты не считаешь себя Орфеем, и что ты можешь вернуть свою подругу в мир живых. Это означает, что ты готов умереть и перейти в худшее место Мироздания ради того, кого любишь, но никогда не сможешь по-настоящему обладать. От такого даже у столь древнего существа, как я, мурашки бегут по коже.

— По правде говоря, я бы предпочёл вернуться к управлению «Макс Овердрайв».

— Нет, это не так. Ты похож на меня. Один из ночных жителей. Я — дорога. Я даю жизнь, и я забираю её. Существа вроде нас не могут закрыть глаза на мир и жить уютной жизнью смертного.

В моей памяти всплывают лица двух мужчин. Моего настоящего отца, Кински, бывшего архангела, и отца, который вырастил меня. Одно из лиц тускнеет и исчезает. Остаётся то другое, не-совсем-человеческое.

— В твоих устах это звучит так обречённо и романтично. Мы все должны продолжать пить абсент, умирая от употребления.

Она пожимает хорошенькими плечиками.

— Всё является тем, чем ты позволяешь ему быть. Ты можешь найти в тёмных местах красоту и радость столь же легко, как гражданские находят утешение в свечении своих телевизоров. Но ты должен позволить себе это сделать. В противном случае…

— В противном случае, что?

— В противном случае, через десять лет ты остановишь меня и задашь дурацкий вопрос, а я в конечном итоге отправлю тебя на заправку купить карту.

— Ой. Когда ты так говоришь, ад кажется в самый раз.

Салли касается моей щеки. Её рука тёплая, словно за её темными очками пылает очаг.

— Будь скалой, Джеймс. В противном случае ты потеряешь всё.

— Откуда ты знаешь, что меня зовут Джеймс?

Она проглатывает ещё одну мармеладку.

— Это просто трюк, который мне по силам.

Я качаю головой.

— Иногда ты говоришь, как Веритас [136] .

— Одна из тех маленьких адовых монет удачи, которые оскорбляют тебя, когда ты задаёшь вопрос? Надеюсь, я не настолько противная.

— Нет. Но что, чёрт возьми, значит «будь скалой»? Звучит, как одно из худу-предупреждений, которое на самом деле никогда не означает то, о чём говорит.

Мустанг Салли кладёт мармеладки обратно в пакет.

— Я всегда говорю то, что имею в виду.

Она достаёт из сумочки и надевает белые водительские перчатки.

— Точно так же, как я всегда подаю сигнал, когда меняю полосу движения. Я не виновата, если ты не увидишь, как я приближаюсь, и окажешься в канаве.

Словно роковая женщина с автострады Говарда Хоукса [137] , Мустанг Салли перекидывает маленькую сумочку через плечо, садится в машину, заводит двигатель и уезжает. Когда проносится мимо, она посылает мне воздушный поцелуй.

Я пересекаю город и бросаю «Бонневиль» в зоне запрета парковки перед Брэдбери-билдинг, этим старым зиккуратом в стиле арт-деко, и одним из немногих по-настоящему красивых строений Лос-Анджелеса. Здесь на экскурсии группа школьников, и я даю им пройти, прежде чем шагнуть в тень. Я почти уверен, что парочка детей меня видела. Это хорошо. Детям нужно время от времени взрывать мозги. Это избавит их от мыслей, что управление «Макдональдсом» — самое большее, на что они могут надеяться.

Я не направляюсь прямо в пещеру мистера Мунинна. Прислоняюсь к стене в Комнате Тринадцати Дверей. Это тихий спокойный центр Вселенной. Даже Бог не может прислать мне сюда сообщение. Здесь я один и пуленепробиваем.

У меня был туз в рукаве с тех пор, как начался весь этот цирк с Мейсоном, Аэлитой и маршалом Уэллсом. Рубильник. Митра. Первый огонь во Вселенной, и последний. Пламя, что спалит дотла эту Вселенную, чтобы расчистить путь для следующей. Я рассказал об этом Аэлите, но она мне не поверила. Она не могла. Я Мерзость, и мне никогда не справиться с таким чистокровным ангелом, как она. И какая мне польза от этого Митры? Угроза действует, только если в неё верят, и я оказываюсь в одиночестве в этой эхокамере вечности, не зная, что делать. Я могу поддержать идею Мустанга Салли о красоте-во-тьме. Это половина причины, по которой мы с Кэнди обхаживали друг друга все эти месяцы. Мы шанс друг для друга обрести немного чёрного покоя в глубокой тьме.

Подумывать о том, чтобы спалить Вселенную, было намного забавнее, когда Элис была где-то в безопасности. Какая-то оптимистичная ничтожная часть меня воображала, что Небеса выстоят, даже если остальная Вселенная обратится в пепел. Но теперь Элис в Даунтауне, и я знаю, что она была права, и мне нужно отпустить её, но я не могу позволить ей умереть в гадюшнике сумасшедшего дома Мейсона, а это то, что случится, если я дёрну рубильник.

Я хватаю с пола тяжёлый стеклянный графин и выхожу в подземную кладовую Мунинна.