Когда нас разделяет всего полметра, она останавливается, стягивает водительские перчатки и бросает их в сумочку. Она берёт сигарету из моей руки и глубоко затягивается, медленно выпуская дым из ноздрей.

— Без фильтра. Ты милый мальчик.

Хотел бы я знать, что скрывается за этими тёмными очками. Клянусь, даже при свете дня я вижу слабое свечение из-под линз. Там вполне могли бы оказаться двойное солнце или фары. Вам бы не захотелось направить свою дорожную ярость на эту женщину.

Мустанг Салли поднимает голову и несколько секунд пристально разглядывает меня.

— Я тебя знаю. Очаровательный француз представил нас друг другу.

У неё низкий мурлычущий голос курильщика, из тех, что вы практически ощущаете у себя в груди, когда она говорит.

— У тебя хорошая память. Это был мой друг Видок. Он искал могилу Микки Хаммера [131] и решил, что раз ты бывала везде и всё видела, то могла обратить внимание, где он похоронен.

— Да. Он алхимик, а Микки был … кем? Ищейкой? Он тоже оставил мне несколько даров.

— Микки был охотником за шлаком. Он мог выследить кого угодно и что угодно по его следу в эфире. Полагаю, он нашёл не того, кого следует, потому что в итоге оказался мёртвым. Говорили, что его похоронили со свитком, объясняющим, как это делается. Ты рассказала Видоку, где найти его могилу.

— И он нашёл то, что искал?

— Тело было там, где ты сказала, но кто-то добрался туда раньше нас и обчистил его. Найти это тело стоило Видоку множества донатсов.

Она пожимает плечами и смотрит на поток машин.

— Такова цена дороги. Это бензин, трёп или еда. Никто не ездит бесплатно.

Я возвращаюсь к байку и приношу ей пакет со снеками. Салли улыбается, когда видит его. Я протягиваю пакет ей. Она не берёт его. Лишь оттягивает ногтем краешек пакета и заглядывает внутрь.

— Ну надо же. Должно быть, ты ищешь алмаз величиной с отель «Риц» [132] . — Она улыбается улыбкой тигрицы. — Положи его в машину и задавай свой вопрос.

Я иду туда, где она припарковалась. Сиденья «Кобры» идеальны. Они выглядят совершенно новыми, но, должно быть, она намотала на этой штуке тысячи миль. Единственное, что выдаёт то, что она здесь живёт и ест, это тянущийся за машиной, насколько видит взгляд, мусорный след. Коробки от печенья. Целлофан от пирожных. Смятые пачки из-под сигарет. Салли метит свою территорию, и никто её не останавливает. Ни КДП [133] . Ни копы. Никто.

Я возвращаюсь как раз в тот момент, когда она тушит сигарету носком своей изящной туфельки.

— Мне нужен чёрный ход в ад, — говорю я, — так, чтобы никто не заметил.

Она кривит губы в полуулыбке.

— Проникновение в ад. Старинная магия. Времён сотворения мира. Когда разные планы бытия ещё не были настолько далеки друг от друга, чтобы обитатели одного даже не верили в существование другого.

— Это проблема?

— Зависит от того, как ты хочешь туда попасть. Есть места, где эту двенадцатиполосную ленту Мёбиуса родители называют детям тем адом, где они окажутся, если будут себя плохо вести. А есть и другие места, где она рай.

Она улыбается.

— Ты не захочешь идти этим путём. Он слишком непредсказуем.

— А есть другие пути?

— Не нужно так спешить. Дай леди минуту подумать.

Она берёт из пачки ещё одну «Лаки». Я даю ей прикурить от зажигалки Мейсона. Когда она вдыхает дым, клянусь, свечение за её солнцезащитными очками становится ярче.

— Классная тачка, — говорю я.

— Спасибо. Она милая, но, наверное, пора её продавать. Она становится слишком заметной. В наши дни, если ты владеешь чем-то достаточно долго, оно становится винтажным, и все это хотят. В моё время, когда что-то было старым, оно было просто старым.

— Держу пари, она хорошо справляется с этими дорогами.

Она равнодушно пожимает плечами.

— У каждой дороги свой собственный путь. Видел бы ты те несколько царапин на земле на Плодотворном Полумесяце [134] . Первые дороги, которые призвали меня к жизни. В то время приличная пара сандалий была высокой технологией.

Она протягивает «Лаки». Я колеблюсь.

— Всё в порядке, — говорит она, — половина работы быть духом — это знать, когда делиться.

Я беру сигарету. Она достаёт из сумочки золотую зажигалку и прикуривает мне сигарету.

— Ты знаешь, о чём просишь? Ты имеешь хоть какое-нибудь представление о том, что такое ад? — говорит она, бросая зажигалку обратно в сумочку.

— Я провёл одиннадцать лет в Даунтауне, так что, да, очень хорошо себе представляю.

Это привлекает её внимание. Она медленно обводит меня взглядом, или что там у неё за очками.

— Я был жив. Единственное живое существо, когда-либо побывавшее там внизу, и уж точно единственное, когда-либо выбравшееся оттуда.