— А ты, — вновь перевела она взгляд на меня, — проснись! Проснись, Артём! Для этой жизни проснись, а то ведь так и проспишь всё!

Я повторил жест Арчи, переглянувшись с ним. Понятного было мало, хоть и пользовалась она вроде бы простыми словами. Я твёрдо пообещал себе подумать над её пророчествами, но потом, не сейчас. Сейчас нас ждало слишком непонятное и опасное впереди, чтобы забивать себе голову ещё и этим.

Лета сделала шаг в нашем направлении, подталкивая нас в сторону широкого прохода в огромный зал, где, я чувствовал, находилось не меньше десятка таких, как она, и вообще все мысли вылетели у меня из головы, сменившись обострённым восприятием. Сейчас я работал больше на приём, чем на сознание, сначала увидим и оценим, а потом думать будем.

— Ну! — выдохнул и Арчи рядом, напрягаясь до предела, — вперёд!

Пока я успокаивался и выгонял все лишние, мешающие мне сейчас мысли из головы, Арчи с Летой успели пройти в огромный подземный зал первыми, причём маг шёл даже на полшага впереди саламандры, до того ему не терпелось опробовать свой новый амулет в деле. Вот уж кто не сомневался и не дёргался не то, чтобы по пустякам, но умел видеть главное, не отвлекаясь даже на настоящие опасности и чудеса вокруг.

Потому что когда приходит пора действовать, нужно уметь отключать голову, этому меня успели научить. В бою накоротке или в драке не думают и не размышляют, не наблюдают и не анализируют, а надеются только на себя, на тех, кто рядом и на авось. Всё то, что ты успел скопить в себе за свою жизнь, и будет тебе спасением.

Свою первую стычку я вообще помню обрывками, словно во сне, тело с подсознанием отлично справились сами, выключив меня из процесса и выскочив на одних животных инстинктах, спрятанных в каждом человеке, очень древних и очень могучих. А вот опаскудишься ты при спасении собственного тела или нет, больше зависит от того, как тебя в детстве воспитывали, да от товарищей вокруг, перед которыми ты сейчас весь, как на ладони.

Это не хорошо и не плохо, просто иногда нужно отключить мозги, поставить крест на собственной жизни, (в глубине души, безусловно, надеясь на лучшее), и идти вперёд, чтобы действовать, твёрдо веря в победу. В первый раз, конечно, мало у кого получается, во второй раз ещё страшнее, психика должна сломаться или подстроиться, а вот дальше легче, и начинаешь что-то уже соображать краем сознания, не давая совершенно верному ощущению реальной опасности ввести в ступор твоё я.

В мирной жизни самые близкие и сравнимые по силе ощущения даёт высота. Настоящей непреодолимой фобии, то есть болезни, что бы вы там ни говорили, практически нет ни у кого, а есть простая боязнь, которую нужно превозмочь. Иногда в жизни нужно сцепить зубы, разозлиться на себя до предела, загоняя этим страх под лавку, и подняться по железной, скользкой от влажной испарины на твоих ладонях, вертикальной лестнице метров на тридцать вверх, на монтажные леса, чтобы проверить под нагрузкой, не нужно ли отремонтировать узел тросовой системы дирижабля.

Нужно просто сделать дело, не обращая внимания на кривоватую, немного играющую под твоими ногами доску-пятёрку и метры жуткой пустоты до такой внезапно далёкой и опасной земли, не давая совершенно обоснованной боязни разыграться, и преодолеть себя.

Как-то раз я полез под самую крышу ремонтного ангара вместе с двумя тросовых дел мастерами, чтобы показать им целую заросль лопнувших жилок на расправленном каркасе, раз есть такая возможность, потому что потом, в свёрнутом состоянии, их просто не найдёшь. Было их двое, старый да молодой, и ни разу они раньше на высоту не лазили, не было у них такой необходимости, но вот сумели мы их уговорить.

Старый на высоте покраснел, разозлился, облаял меня матом, скрывая свой страх, и принялся ловко лазить под куполом нашего передвижного цирка, тыкая меня мордой в некоторые места, мол, следить же надо за тросами, ухаживать! И до того раздухарился, увлёкшись работой и собственной крутостью, что на бетонный пол спрыгнул уже как лихой горный козёл, громко крякнув на весь ангар, и принялся, не в силах убрать шальную улыбку с лица, задирать окружающих, чтобы поделиться с ними своей психованной радостью. Окружающие же, бывалые ребята-монтажники, нимало не обиделись на его громкую матерную оценку качества своей работы, потому что приняли его, как своего.

А вот молодого нам пришлось снимать уже с третьего яруса лесов, где он тихо стоял, зажмурив глаза и вцепившись в растяжки-укосины, как в родных. Мы осторожно расцепляли его с силой, до белизны, скрюченные пальцы, переставляли ему ноги, причём смеяться над ним и не думали — всякое бывает.

Но, хоть всякое и бывает, в разведку я бы пошёл только со стариканом, даром что он был редкой сволочью в обычной жизни, а не с молодым, очень хорошим и умным человеком, потому что именно старый сумел перебороть себя, и выехать на собственной злобе.

Вот и сейчас я шёл замыкающим в нашем отряде, разозлившись, ожесточив себя до предела и выбросив из головы все мысли о километрах уже трясущейся породы над головой, о неиллюзорной опасности обвала, о замкнутом пространстве, о болезни клаустрофобии, о нехватке воздуха и температуре, как в хорошей бане. Пожалеть прямо сейчас меня было некому, так что вперёд. Мы шли по жутко странному полу, в обычных условиях я бы и близко к нему не подошёл, потому что есть много более простых способов спятить.