Вот почему нельзя пить на службе! И тем более на посту. Есть шансы быстро зажмуриться.

А хороший пистолет у начкара. С первого выстрела эту пьянь упокоил.

С вышки почти скатился Быков, весь в крови, как вурдалак из сказок. А что вы хотели? Горло когда режешь, оттуда она, родимая, летит фонтаном. Думали, в бою так же, как у бравых молодцев из кино, у которых даже причесочка не портится, пока они десяток врагов уложат? Как бы не так. Грязное это дело — убийство. Но таких тварей уконтрапупить — это за счастье. Потому у Андрюхи улыбка во все зубы, сколько их там у него.

А наверху продолжалась битва. Получается, один на один остались наш Никитин с немчурой на той вышке, что от него слева по диагонали. Лупили они друг в друга — страшно стоять внизу было. Поэтому мы все легли. Прямо дуэль. Уж не знаю, что у них от стволов осталось, но пулемет, который над твоей головой куда-то лупит — не самый приятный звук.

И вдруг замолчали оба. Как по команде. Тишина, что называется, гробовая. Я не выдержал, крикнул:

— Игорь! Никитин! Что у тебя?

А в ответ только стон невнятный. Да, надо бы поберечься, а ну, вылезешь туда, а тебя притихший фашист прибьет на месте? Но это я потом уже подумал, а сейчас рванул наверх. Наш пулеметчик отходил. Уж не знаю, как он мог стрелять; очередью ему почти полностью оторвало ногу по середину бедра. Но свою задачу он выполнил, и безо всякого бинокля было видно, что стрелять на остальных вышках больше некому. На всё про всё дело заняло минуты две-три. Это с того момента, как мы в калитку постучали. А будто вечность прошла.

— Помогите кто-нибудь! — крикнул я вниз и ко мне тут же забрался лейтенант из нашего барака. Молодой совсем, наверное, только после училища. Он глянул на Игоря, потом на меня, молча взял Никитина за плечи и поднял. Я схватил за пояс, но проклятая нога сразу начала мешаться. Пока я думал, что с ней делать, она оторвалась совсем, скатилась к краю платформы и чуть было не рухнула вниз.

Мы спустили Игоря, уложили его чуть поодаль, чтобы не рядом с немцами, а потом уже этот молоденький парень снова поднялся на вышку и принес ногу, попытавшись положить ее ровно к тому месту, где еще несколько минут назад она была.

И тут толпа пленных из всех бараков рванула к воротам. Как по команде. Кто-то «умный» открыл створки, народ протискиваясь и переругиваясь, повалил наружу.

— Стоять! — майор кинулся наперерез, но куда там… Хорошо, что не стоптали, а только откинули в сторону. Притормозило лишь пара человек и то… просто по вбитой привычке подчиняться приказам вышестоящего.

А остатки караула не струсили, начали обстреливать пленных. Выстрелы хорошо выделялись в сгущающейся темноте, тут все успели наслушаться, грамотные, трудно с чем-нибудь спутать. Это добавило паники и неразберихи у ворот, там и до этого порядка не было, а тут ломанулись со всей дури, сразу кто-то упал, и толпа прошлась по своим же, не в силах притормозить или сменить направление.

Мы тем временем обшмонали трупы немцев в караулке. Вернее, не все мы, а Енот со своей командой. Я ведь даже впопыхах не сосчитал, сколько их туда побежало. Оказалось — трое, включая подпольщика. Теперь двое осталось третьего немец успел подстрелить. Они вынесли пять карабинов с подсумками.

Я побежал в кабинет коменданта. Черт, как его хоть зовут, этого парня, что со мной увязался? Из нашего барака ведь, а не помню вообще ничего.

— Заберем с собой — решил я, обрывая в кабинете Штраузе телефонные провода и копаясь в ящиках стола. Бутылки, какие-то документы… Я сгреб бумаги в черный портфель, выглянул в окно. Вдалеке раздались частые выстрелы. Черт, черт… Надо спешить. А то сейчас караульные могут начать обстрел с вышек, видя, что им никто не мешает. И подмога может подоспеть в любую минуту. Вот тогда совсем кисло будет. Понятное дело, разбегающаяся толпа сильно затормозит немцев, но всё равно — чем быстрее мы отсюда смоемся, тем лучше.

— Давай підпалимо! — к нам подошел Енот с каким-то крупным мужиком в штатском. — Це Махно… родич мій…

Ага, знаем такую родню — я заметил синие татуировки на огромных кулаках спутника подпольщика. Осмотрел свое воинство. Четверо с майором, Быков, Енот с Махно. Итого со мной девять человек. Не густо. Остальные разбежались.

— Поджигай, чего уж там, — махнул я Еноту и его родственник побежал внутрь.

Быков, наспех вытерший кровь с лица, полез на вышку снимать пулемет.

— Андрей, ты его как тащить собрался? — крикнул я ему.

— Так сейчас вот, без станка…

— Двенадцать кило, да ленты тоже не летают. Далеко не унесешь. Слезай, уходим.

Разведчик тяжело вздохнул, видать, и сам понимал, что носильщики из нас сейчас никакие.

— Да вдвоем с кем-нибудь понесем, — не согласился Быков. — Хоть и в переменку. Нельзя бросать такое добро!

Наша добыча, кроме пулемета с шестью лентами, составила пять карабинов с подсумками, браунинг и парабеллум от начкара и коменданта, да три «толкушки», найденные в караулке. Ну, и сухпаи вместе с какой-то жратвой сгребли, не разбираясь, в ранец, подаренный немчиками. Было бы время, нашлось бы еще что-то, но ждать нельзя: совсем рядом, метрах в трехстах, наверное, снова началась стрельба. Одна надежда, что это патруль какой-нибудь, а не летящие по тревоге парочка грузовиков, набитых солдатней. Хотя времени прошло совсем немного.

Оружие распределилось как-то само собой. Вот оно лежало кучкой, не успел оглянуться — а и нет ничего. Майор Иван схватил парабеллум, а карабины рассосались между остальными участниками. И только мне остались «толкушки». И сиротливо лежащий на земле ранец. Ничего, еду тащить даже приятно: мне с каждым приемом пищи легче будет, а карабин как весил четыре кило с довеском, так и оттягивает плечо, становясь все тяжелее.

Я посмотрел на черный портфель, который до сих пор держал в руках. Хорошая вещь, богатая. Да только ну его, такую радость. Бумаги комендантские — тоже в рюкзак, место там еще найдется.