– Элитарный профессор собственной персоной!
– со светской небрежностью воскликнул вальяжный тип.
– Приятно удивлен встретить вас в Штатах.

Он был действительно приятно удивлен. Известный парижский прохиндей, мифоман, ничтожество. Во Франции он бы не посмел ко мне приблизиться. Я бы ему руки не подал. Увы, было бы некорректно портить настроение Джорджу. Пришлось пожать вялую клешню соотечественника-гастролера, произнести: "Чииз", и стремительно отвалить как можно дальше.

"Chateau "Cadet Bon" в моем бокале приобрело вкус уксуса. Так тебе и надо, олух царя небесного, осел и болван! Давно пора принять аксиому, что в Америке принимают по одежке. Я все еще живу, как во времена битников и хиппи. Мне плевать, во что человек одет. Джордж ничего плохого не хотел, он руководствовался американскими понятиями. К нему на прием затесались два француза. Один, в скромном костюмчике, скучает в уголке. Другой, в роскошной шкуре от Версаче, блистает в обществе. Долг радушного хозяина - подвести того, кто победнее, к тому, кто пошикарнее: пусть не чувствует себя золушкой...

Если копнуть глубже, то все дело в моей собственной гордыне. Я забываю, какая эпоха на дворе. Император мог позволить себе оливковый сюртук. Король Карл Четырнадцатый носил военный мундир без погон. Мишура в одежде им не требовалась. Все и так знали, кто они. А заплутавший в истории профессор Сан-Джайст полагает, что потертый костюм от Ив Сен-Лорана, купленный в доисторический период, придает некий романтический орел...

"Ладно, - подумал я (на приеме все развлекались, а я думал), - вернешься домой, тщательно помоешь руки и забудешь клешню от Версаче". Джордж сказал, что у прохиндея дела в Голливуде? Очередной прохиндейский миф, крючок для наивных американцев. Впрочем, нынче голливудская продукция на таком низком уровне, что вполне совпадает с интеллектуальным уровнем парижского прохиндея и ничтожества.

Что касается меня лично, то я, блюдя репутацию европейской элиты, решил подняться на другой уровень - на несколько ступенек по лестнице!
– и не с тем, чтобы перехватить Дженни в момент, когда ее уговорят совершить экскурсию в спальни второго этажа, а с тем, чтобы наслаждаться редким спектаклем: моя девочка снимает сливки Лос-Анджелеса!

Все-таки иное зрелище, чем ее ординарный визит в супермаркет. Больше выбора. Иные стимулы. Что отражается, как в зеркале, на ее лице. Тоньше нюансы. Улыбка, пол-улыбки, четверть улыбки, улыбка краешком губ, розовеют щеки... Какая богатая палитра! И внезапный искренний смех, захватывающий ее собеседников...

И я загадал: если Дженни почувствует, что я на нее смотрю, если обратит на меня внимание - значит, у нас все будет хорошо.

Чем она так увлеклась? Какие сети ей расставляет бульдожий толстяк в богемной бабочке? "Дорогая незнакомка, у меня в кармане сто тысяч долларов. Не соблазняет?" Дженни с легкой усмешкой сверлит его глазами, и я представляю себе вызванный этим эффект. Толстяк на седьмом небе (с новой бабочкой) или (мысленно) в спальне второго этажа.

Короткий приколочный взгляд в мою сторону. Проверка, удостоверилась, что я никуда не делся. Уф!

В машине Дженни сообщила: нас пригласили на виллу в Малибу к модному фотографу.

– Тоничка, нам нужны такие связи. И я тебе куплю новый костюм. Заметил, там был один француз в тройке от Версаче? Ты еще к нему подошел.

(Я к нему подошел?! Вот так теперь все и будут говорить, и прохиндей - в первую очередь. Несмываемое пятно в моей биографии.)

– Скажи, тебе трудно быть прилично одетым? Морально тяжело? Отречение от святых принципов молодости? Ты у меня скрытый санкюлот.

– А кто такие санкюлоты?

Как я подозревал, Дженни полагала, что санкюлоты - это революционеры-якобинцы, которые не носили штанов. В чем же они тогда ходили, моя девочка?

Я ревностно заполнил пробел в ее образовании, хотя осталось ощущение, будто ждали от меня не этого исторического опуса...

– Ты давно знаком с Джоржем-миллионщиком? Ну твой приятель, хозяин дома. Процветающий тип.

В двух словах я рассказал о наших с ним отношениях. И все соответствовало истине. Но, говоря о Джордже, я имел в виду и другого типа, ханурика от Версаче. Так получилось, что когда-то я и ему помог (не Версаче, а ханурику). И по инерции я смотрю на него сверху вниз. А времена меняются, люди - правильно, что делают люди?
– растут, и лишь я застыл на месте. Или, скажем так, мир несется по фривеям на автомобильных скоростях, а я плетусь по задворкам в карете прошлого.

* * *

За что я все-таки люблю своих соплеменников? Они выдали миру гениальную формулу: cherchez la femme! Наверно, было так. Алхимик мучился в поисках магического камня, залез по уши в долги, король субсидировал расходы, потом королю надоело. Вызвал алхимика пред светлы очи. Золото на бочку или повешу! "Ваше Величество, - завопил, как бы сейчас у нас написали, лжеученый, - не велите казнить, велите миловать, я нашел, нашел магические слова (король встрепенулся) - да не для золота, для руководства в повседневной жизни. Вот они: "Ищите женщину". "Каналья, - взревел король, - пове... впрочем, стоп, в этом что-то есть. Вы как хотите, а я пошел. Каналью - гнать со двора. Пусть живет".