Он даже не стал отрицать этого.

— Признаю, это неприятный факт в моей жизни. Она… взывает ко мне. И я ничего не собираюсь с этим делать. Это будет брак только на словах. Всё остальное лишь усложнит дело.

Азазель покачал головой.

— Сомневаюсь, что в видении об этом шла речь.

— В том-то и дело, что видения можно интерпретировать как угодно. Я предпочитаю думать, что её присутствие и её связь со мной — это всё, что необходимо. После того, как всё будет сделано, она просто станет одним из солдат.

— Тебе нужна её кровь.

— Я её не возьму. Ты же знаешь, я не стану брать кровь у своей пары. Может быть, Всевышний и проклял нас, сделав пожирателями крови, но я не могу сдаться. Я буду довольствоваться тем, что может дать Элли.

Азазель нахмурился.

— Ты не хуже меня знаешь, что её кровь слабее. Источник для Падших, которые ещё не обрели пару. Даже если ты не переспишь с ней, ты всё равно станешь супругом богини, и её кровь вернёт тебе полную силу.

— Нет.

Это было его единственное оружие против сил, превративших его в орудие правосудия и террора, обладателя пылающего меча, сокрушителя врагов, которые так мало сделали, чтобы заслужить своё наказание. Нет, он больше не позволит им играть с собой. Он не возьмёт никакой иной крови, кроме как из запястья Источника, и все они будут прокляты.

Они уже были прокляты.

— Ты не можешь бороться с этим вечно, — сказал Азазель. — Рано или поздно тебе придётся признать, что Падшие обречены быть пожирателями крови. Если это испытание воли между тобой и Всевышним, ты, в самом деле, считаешь, что у тебя есть шанс победить?

Михаил посмотрел на океан.

— Ты боролся со своим пророчеством, — сказал он. — Ты чуть не убил свою жену, столь решительно желая доказать, что это не так.

Азазель вспыхнул.

— Да. Но я не советую тебе этого делать. У женщин долгая память. В конце концов, пророчество оказалось верным, даже если мы и неправильно истолковали детали. Я знаю, что видения не лгут, Михаил.

— Но их можно изменить, и иногда они просто предупреждают о том, чего следует избегать.

Азазель покачал головой.

— Ты упрямый ублюдок, не так ли?

— Я понятия не имею, ублюдок я или нет.

Смех Азазеля был коротким и невесёлым.

— По формальному определению, думаю, что мы определённо подходим под этот термин. Если ты говоришь о характере, то в этом нет никаких сомнений.

Михаил был не в настроении для интеллектуальных игр Азазеля, так же, как и не оценил его невероятно хорошее настроение. Азазель, которого он знал, был резок и циничен, даже когда он был соединен со своей любимой Сарой. И всё же появление демона в его жизни сделало его почти сангвиником. Это раздражало Михаила.

— То, что твоё презренное пророчество превратило тебя в отвратительно сентиментальное создание, вовсе не означает, что моё будет столь же великодушным. И если это так, то мы все будем в беде. Если я начну смотреть на мир с этой дурацкой улыбкой на лице, армия Уриэля наверняка уничтожит нас. Во мне заключена наша последняя надежда, лучшая надежда победить их, и единственная причина, по которой я согласился на этот нелепый фарс, заключалась в том, что все вы были убеждены, что мы не сможем победить, если я не приведу её сюда.

Азазеля, казалось, ничуть не смутил его яростный отпор.

— А ты не столь же убежден в этом? Тогда почему согласился?

— Всё просто. Я понимаю, что такое война и сражение. Если мы верим, что победим, мы победим. Если присутствие Виктории Беллоны убеждает вас в нашей победе, тогда я с радостью смирюсь с ней, просто чтобы дать нам это преимущество.

Азазель холодно взглянул на него.

— Сомневаюсь, что в этом есть что-то радостное. Ты можешь унести её обратно, если действительно считаешь, что её присутствие здесь бесполезно.

— Я не могу, графиня убьёт её.

— И с чего вдруг тебя это заботит?

— Не знаю, — отрезал Михаил.

— Тогда…

— Оставь меня в покое, Азазель, мне помимо этого забот хватает.

Между ними повисло молчание, а затем Азазель кивнул.

— Нам лучше пойти внутрь. По-видимому, они уже готовы к встрече с нами.

Михаил бросил последний тоскливый взгляд на океан. Он не мог избавиться от ощущения, что вот-вот сделает шаг, который изменит всю его дальнейшую жизнь, шаг, к которому его принуждали.

Но всё его существование было связано с долгом и честью, с борьбой за то, что было правильным. Жертвоприношение ничего не значило — не было никакой причины, по которой это конкретное жертвоприношение должно было быть чем-то иным, кроме ещё одного раздражительного факта. Он женится на ней. А потом посадит её в самый дальний угол дома и вернётся в тренировочный лагерь, никогда больше её не увидев.

— Я готов, — сказал он, повернувшись спиной к океану и посмотрев на странное здание, в котором веками жили Падшие. — Время пришло.