За окном становилось все темнее. Закат прорезал кровавыми полосами света пространство палаты — и ушел в небытие. За ним неотвратимо и равнодушно пришла тьма. В какой-то момент Денис понял, что ему стало трудно дышать. Словно темнота сгустила воздух. Глотку жгло бензиновой вонью.

Над мертвыми телами Оли, Жени и Степыча медленно, в траурном бессмертном танце вились мухи.

Маньяк остановился перед Кешей. “Нет, только не он опять…”, подумал Денис. “Пожалуйста, только не брат… Пожа…”

– Кеша, тебя давно не было слышно, - сказал Кожеед.

Кеша медленно поднялся на ноги, встал, как кукла. Лицо белое и обреченное. “Оставь моего брата в покое, ты, мудила”, подумал Денис, но продолжал сидеть. Сил не было. Кажется, подойти сейчас Кожеед к нему и перережь ему глотку, он бы так и остался безучастно сидеть. И истекать кровью.

“Пусть это закончится. Хоть как… Только пусть закончится”, молил Денис.

– Денис, - сказал Кожеед. Денис вздрогнул.
– Вставай.

Их посадили за стол напротив друг друга. Денис безучастно смотрел, как к Кешиным руке и пальцу маньяк подключил клеммы.

Длинные провода — красный и черный — змеились по забрызганному кровью полу к желтому аккумулятору.

Кожеед опустил руку в карман халата, вытащил новый патрон. Полюбовался на него. Затем отщелкнул барабан револьвера, вставил патрон — с каким-то даже сладострастием. Кожеед крутанул барабан. Денис видел, как проносится перед его глазами жизнь и смерть. Щелк! Денис дернулся. Кожеед одним движением ладони защелкнул барабан на место.

Кожеед положил револьвер перед Денисом. Тук. Денис зажал искалеченную руку платком, ткань пропитана кровью насквозь. Кровь почернела и запеклась. Он усилием воли отпустил платок, положил здоровую руку на стол. Пальцы дрожали.

Кожеед отступил на два шага, поднял руки и объявил:

– Правила просты! Кеша! Как только захочешь, чтобы я отключил ток, просто крикни: «Денис, вышиби, пожалуйста, себе мозги». А ты, Денис, бери револьвер. Бери, бери, не стесняйся.

Денис взял револьвер здоровой рукой. Свечников наставил на него пистолет.

“Если бы точно знать, что в стволе будет пуля, я бы попробовал”, подумал Денис. Пальцы его стиснули холодную рукоять револьвера.

– И не надо больше жульничать, - мягко произнес Кожеед. Он пошел к аккумулятору.
– На-ка-жу. Нажимай на спуск, только когда твой брат крикнет. Никакой больше самодеятельности.

– Как ты, брат?
– спросил Денис негромко. Кеша поднял глаза и улыбнулся. Денису резануло сердце от этой улыбки.

– Все хорошо.

– А ну отставили шептаться! Говорите в полный голос!
– закричал вдруг Кожеед. Слюни полетели из его рта.

Они молчали.

– Мне нужно было сразу догадаться, что я выбрал неправильно, - сказал Кеша. Громко и четко.

– Что?
– Денис не понял.

– Я про тот вопрос. С кем ты хочешь остаться, мальчик? Вот что спросила судья. Помнишь ее? Кудрявая. Губы еще такие… мелкой гузкой.

И тут Денис вспомнил. Тот самый день, когда родителей развели. В памяти Дениса этот день так и остался черным пятном, пропастью во времени и пространстве. Судья была странная, с оранжевыми бигудийными вихрями на голове – и, похоже, в голове тоже у нее что-то такое завихрялось. Тогда их с братом заводили по одному в кабинет судьи, чтобы задать главный вопрос: с кем из родителей они хотели бы остаться. Судья кривила густо накрашенные розовой помадой губы. К ним, как к эпицентру розового взрыва, сбегались со всего лица мелкие морщинки. Судье Денис активно не нравился. А может, ей вообще никто не нравился.

– И я выбрал маму, - сказал Кеша.
– Мать.

– Я помню, - сказал Денис. “А я отца. И это была ошибка”.

– Это была ошибка, - сказал Кеша. Денис заморгал.
– Не было ни дня, ни минуты, чтобы я не жалел о том своем выборе.

– Кеша, причем тут…

– Помню, когда я вернулся… Когда мать меня вернула. Ты тогда сказал, что я теперь другой. А потом сказал, чтобы я не боялся. Что ты мой старший брат. Что ты отпиздишь любого, кто меня обидит.

Денис покачал головой. Даже если и говорил, он этого не помнил.

– Я не изменился. Нет, Денис. Нет, брат.

Кеша сидел прямо, лицо вдруг стало спокойным. Мертвенно спокойным.

– Он имел меня каждый день. Когда захотел, - голос был отрешенным.

– Что?!

– Тот мужик. Помнишь? Рыжий.

Денис вспомнил. “О, боже. Нет-нет-нет”. Денису показалось, что он опрокинулся назад вместе со стулом — и летит в гигантскую дыру. В Гранд Каньон вины и отчаяния. И падение все продолжается… Конечно, он помнил рыжего. Мужик на маминой кухне, с короткой бородой. Склизкие темные глаза. За стеклами толстых очков. Денис вспомнил, что еле удержался тогда, чтобы не втащить этому типу. Так он его выбесил. Потом Денис с ужасом вспомнил, как сделал над собой чудовищное усилие и даже пожал, уходя, рыжему руку. Ради матери, конечно. Ладонь была вялая и такая… Дениса затошнило. Словно он предал младшего брата в очередной раз.