– Женя!
– закричал Денис. Бросился вперед, через стол. Щелк!

БУХ! Вспышка на мгновение ослепила его. Грохот. Револьвер выстрелил. Сквозь сполохи в глазах, и черные пятна, Денис видел, как голова Жени дернулась, покачнулась… И Женя упала на стол.

Сквозь звон в ушах Денис услышал слова Кожееда: «Двадцать три километра от центра Охотич».

Настоящее время. Дача Юрьевны.

– Женя, - прошептал Денис и проснулся.

Светлана Юрьевна была рядом, она неслышно стояла рядом с дверью. Денис медленно и со стоном расправил плечи. Все тело занемело, искалеченная рука мучительно ныла. “Еще эта… пялится”, подумал он зло. Он сел и огляделся. За окном, кажется, стало намного светлее. Почти утро.

– Сколько я спал?
– спросил Денис.

– Недолго. Минут двадцать. Это странно, потому что я дала тебе сильное снотворное. Женя — это ведь твоя девушка?

“Была”.

– Да.

– А Степа?

– Степыч. Мой лучший друг, - Денис помолчал.
– Был лучший. Теперь у меня никого нет.

Плечи его затряслись, на глазах выступили слезы. Он попытался скрыть их, и только еще сильнее расстроился. “Давай, еще немного жалости к себе, тряпка!”, Денис разозлился и проснулся окончательно. Вытер глаза рукой, зашипел от боли. Светлана Юрьевна смотрела на него сверху вниз.

– Что у тебя за история с отцом?
– спросила она.
– Отец был прав, когда говорил, что ты тайком навещаешь мать?

Денис пожал плечами. Криво улыбнулся.

– Приехал к ней в гости. Один раз, не так давно это было. Сел за стол, сижу как чужой. Новый мужик на меня нерадостно смотрит. Рыжий такой, склизкий… Так и хотелось ему в челюсть втащить, еле сдержался. Дети бегают, мама с ними хлопочет, да про их успехи рассказывает, не затыкается. Про нас с Кешей даже не спросила. Как дальние родственники. Или даже дальше. Не знаю, как отец про это узнал.

Юрьевна кивнула. Понимаю.

– Ты многое пережил. Ты сильный, но тебе нужен друг.

– Друг?
– Денис хотел рассмеяться, но вышел только горловой то ли стон, то ли всхлип.
– Это ты, что ли?!

– В любом случае тебе нужно выговориться.

Светлана Юрьевна закрыла дверь, прошла мимо него и села на кровать. Денис искоса посмотрел на ее обтянутые светлой юбкой колени. “А классные у нее ноги, - подумал он. И сам удивился.
– Так ненавижу эту суку, что хочется толкнуть ее на кровать и оттрахать, до боли, на износ”. Лицо опалило жаром. Денис больше всего удивился не тому, что он хочет женщину старше себя, к тому же полицейскую, черт, а тому, что сексуальное желание снова вернулось. “Хорошо, что я под одеялом”. Последние два дня Денису было не до этого, никаких желаний, словно он выжженная пустыня, где от бешеного солнца ни черта не растет. Только сухие перекати-поле злости и ярости.

А теперь вот секс… Он снова мельком взглянул на ее колени. Гладкий теплый свет. “Уймись, дебил, - сказал он себе.
– Она по возрасту тебе как мать”.

Юрьевна молчала. Может, она и догадывалась, о чем он думает. Может быть.

Она легла и вытянула свои длинные красивые ноги вдоль покрывала. Денис сглотнул. Он нестерпимо захотелось встать, пойти к ней и забраться наконец в эту блаженную темноту.

И тут вдруг вдалеке прокричал петух. Четыре утра.

Солнечный луч отразился от бутылки с виски на столе и попал ему в глаза. Денис зажмурился, заморгал.

И наваждение исчезло.

Денис сидел на полу. “Меня уже достало вилять и обманывать. Достало”. Кожеед обещал убить отца, если Денис что-либо расскажет полиции? Значит, такова судьба. Он подавил истерический смешок. Сжал зубы, потом заставил себя расслабиться.

– Сначала твой друг Свечников отрубил Степе руку и перерезал ему горло, как барану, - начал Денис совершенно спокойным голосом.
– А потом моя девушка выстрелила себе в голову…

Два дня назад. Заброшенная больница.

Оля рано созрела, к своему большому сожалению. Долгое время это приносило ей только неприятности. Что грудь у нее налилась не по годам, она в первый раз услышала от нового маминого ухажера. Мать и этот тип сидели на кухне заполночь и пили водку. И так до утра. А Оля не могла нормально умыться перед школой.

Она вышла в растянутой белой футболке и черных трусиках.

Мать оттащила ее за руку в спальню и влепила пощечину, приказав: «Перестать вертеть жопой перед моими мужиками!».

“Мои мужики” часто менялись, и «не вертеть жопой» было сложно, потому что жили они в панельной двушке с совмещенным санузлом, и Олина комната, конечно же, была проходной. Вторую комнату занимала спальня матери, в которую Оле было строго-настрого запрещено входить.

И, конечно, Оля входила.

В следующий раз она сделала это специально. Вышла перед тем мужиком — почти голая. И шла к туалету, чувствуя его раскаленный, как луч лазера, взгляд на своей коже.

И даже стоя после перед матерью, чувствуя, как от безжалостных пощечин горит лицо, Оля чувствовала, что выиграла. А мать безнадежно проиграла и сама это прекрасно понимает.