– Значит, ты превзойдешь меня, – с фанатичной гордостью проговорил он, – а это большая честь и радость для каждого учителя. Она стоит того, чтобы умереть.

Поль немного подумала, собралась с мыслями и спросила, в надежде, что ее любознательность будет поощрена:

– А у тебя есть учитель? Он тоже… один из нас?

Рихард вдруг подошел совсем близко к девушке и потрепал ее по щеке рукой в грубой черной перчатке каким-то почти унизительным отеческим жестом.

– А ты умная девчонка, – усмехнулся он, – но я уже предупредил тебя, что не собираюсь раскрывать перед тобой свои карты. Пока ты не присягнешь в верности…

– Извини, но я уже присягнула в верности свободной Франции, – не без гордости заявила Поль, – а клятва – она на то и клятва, что нельзя отозвать ее в любой момент и резко поменять сторону, которой ты предан.

– Да, это верно, – согласился Монстр, как-то нервно отдернул руку от лица девушки и снова отошел к стене, в тень, куда не падал свет тусклой лампочки под потолком. Поль злилась на себя каждый раз, когда позволяла себе говорить с ним прямо, а это происходило практически всегда. Бессмысленно лукавить, когда ты общаешься с человеком, который, хоть и с трудом, но может прочитать твои мысли.

И от благосклонности которого, в какой-то степени зависит твое недалекое будущее. И судьбы еще некоторых людей, ради которых она таскала эти проклятые армейские пайки. Не трудно было предположить, что Монстр догадывается, что Поль уносила с собой провизию не для собственных нужд. Но он ни разу не попытался осудить ее за это.

– Расскажи мне про Шамбалу, – попросила Поль, – это же не секретная информация? Ее же, вроде, не нацисты придумали… Не буду спрашивать, зачем ты ее искал. Просто… Хочу знать что это. Может мне тоже туда очень нужно.

Шварц глухо рассмеялся и, судя по его потеплевшему взгляду, он снова готов был похвалить свою собеседницу за ее острый ум и любознательность.

Пусть говорит. Пусть делает что угодно. Лишь бы только обходился без довольно невинных тактильных контактов, от которых Поль все равно шарахалась. Не могла выкинуть из головы несчастных девиц, висевших на столбах в Париже с унизительными табличками на груди. Большинство слов, которые там красовались она смущалась произнести даже про себя.

И не дай бог, Монстр решит перешагнуть какую-то хрупкую границу между ними и напомнить, насколько он волен распоряжаться жизнью девушки. Хотя Поль почему-то казалось, что не смотря на свои жуткие силы, страшный вид и черную одежду, он вовсе не тот, кто может позволить себе подобное. Хотя бы по отношению к ней. Даже при ее положении заключенной, они вроде как были почти равными. А у него были какие-то свои, весьма извращенные понятия о благородстве.

– Это… – мужчина растерялся, подбирая слова и сложно было не признать, что ему чрезвычайно шла глубокая задумчивость, написанная на лице, – это некое место. Там можно найти великих учителей, владеющих такими знаниями и силами, которые обычным людям даже не снились… Там можно преумножить свое могущество, стать практически богом. Но туда могут попасть только избранные.

– И тебе не удалось? – не удержалась Поль. Монстр сверкнул на нее глазами.

– Нет, пока нет. Но… однажды, я уверен. Это место не так легко найти, – он тяжело вздохнул и честно поделился, – мне хотелось бы верить, что однажды мы с тобой отправимся в это путешествие. Может быть ты именно та, кто сможет отыскать верный путь?

– Зачем это нужно, если мы и так могущественны? – выразила свое искреннее недоумение девушка.

– Все это цирковые фокусы, по сравнению с той силой, которую там можно обрести, – Шварц презрительно махнул рукой, – телекинез, телепатия… ничто, когда ты сможешь управлять временем и пространством, жизнью и смертью. Представь себе, что ты могла бы одним своим желанием остановить все это? Войну, постоянные распри между людьми, вернуть умерших близких, исцелять любые болезни?

– Не уверена, что мне это нужно, – вздохнула Поль, и ей даже стало как-то неловко от того, что она не способна была разделить восторга от его пламенных речей.

Когда Монстр говорил обо всем этом величии, он снова казался совсем ребенком, впечатлительным и наивным, насмотревшимся в синематографе фантастических картин, наивно верящим в правдоподобие всего, творившегося на экране. Но при этом в такие минуты он был таким прекрасно-вдохновленным, что Поль невольно восхищалась тем, что человеческое существо вообще способно быть настолько крепким в своей вере.

Ей было неизвестно это чувство, религия обошла ее стороной, хотя в колониях и была возможность посещать церковь для живших вдали от дома французов, расположенную в соседнем, более крупном городе. Она верила в простые вещи, в выживание любой ценой, в себя и своих друзей. Была ли она такой фанатичкой идей сопротивления? Вряд ли.

Скорее, просто противницей мысли, что один народ может безнаказанно сживать со свету другой, с какими-то сомнительными целями. Что люди должны страдать из-за политических игр, а дети оказываться брошенными родителями, отправившимися на бесконечные и бессмысленные войны. Что все это – все вот эти мистические поиски, рассуждения о том, что одна нация лучше, а другая хуже, что человек просто имеет право отнять жизнь другого человека – имеет хоть какой-то смысл.

– А ты? Почему ты хочешь этого? – прошептала она и вспомнила те картинки, которые видела в голове у Шварца, когда он добровольно открыл перед ней собственный разум. Кошмары психиатрической лечебницы, сравнимое с пытками по жестокости лечение; одиночество, осуждение окружающих только за то, что он родился не таким, как они. Но ей почему-то хотелось самой услышать от него откровение, а не строить собственные доводы.