– Развернись в другую сторону, сказал Марк, и угнездись, как Уолт. Эрос - самый изобретательный из богов, коэффициент интеллекта у него намного превосходит Эйнштейна.

Сайрил подчинился, говоря, что за количество коров он бы не поручился, лошадь бы назвал просто белой, а скворцов не видит вообще. Он изогнулся и обнял Марка за шею.

– Развернись, чтобы верхом сидеть, сказал Марк, и я довезу тебя до самого дома.

Если мы выберемся из ручья здесь и пройдем по диагонали вверх по склону, разве не дойдем?

Уолт, подскакивая, кинулся на разведку.

– Выуди ключи, Уолт, у меня из кармана, пробеги через дом и открой нам садовую калитку - и надень штаны.

– Мна, ответил Уолт, улепетывая.

46

Пенни, в мешковатом кардигане и джинсах, накрывая ужин, заказанный в колбасной, сказала, что никогда не видела маленького мальчика, которому хотелось расплакаться и который все же был дико счастлив.

– Он садился в поезд, будто молодой русский интеллигент в Сибирь уезжает.

– Чтобы всё рассказать, мне понадобится помощь Уолта, сказал Марк, откупоривая вино. Сайрил либо застрелит отца, домоправительницу и шофера и совершит преступление века, либо бросится под машину на Площади Звезды. Сходим в деревню после ужина и позвоним проверить, как он добрался.

– Вы пообедали в деревне, на открытом воздухе, побродили по ручью, насколько я понимаю, и Сайрил видел кролика и поросенка, которые захватили его воображение, и вообще славно провел день. Я уже давно и пытаться бросила расшифровать язык чокто Уолта и Сэма.

– По ходу дня Сайрил превозмог свою робость по-крупному и начал походить на копию, но не совсем, Уолта. Робость, вместе с тем, обладает своим шармом и должна иметь некую эволюционную пользу.

– Разумеется, имеет.

– Видела бы ты сад часа два назад. Они спустились из спальни и набросились на меня. Я невинно читал тут в шезлонге. Ты насмерть права насчет любопытства.

САНТАЯНА(87)

Приятно думать, что плодородие духа неистощимо, если только материя дает ему шанс, и что даже наихудший и наиуспешнейший фанатизм не может обратить духовный мир в пустыню.

48

Сентябрь, луговина, простирающаяся по склону от сада вниз до самого ручья.

Трава, до сих пор зеленая, усыпана архипелагами цветов позднего лета. День теплый.

– Рембо, да, сказал Марк Сайрилу. Летняя заря будит листву. Не все читают Рембо за завтраком.

– Вон там, продекламировал Сайрил, справа от тебя, летняя заря будит листву.

Дымка, шорох в этом углу парка, а склон слева держит тысячу следов колесных в грязи дороги, в фиолетовой тени. А почему тысячу? Просто большое число, наверное, к тому же дороги, как и луга - один из пунктиков Рембо.

– Он и фургоны считает - двадцать, и лошадей.

– Цирковые фургоны, набитые детишками и зверями с карусели, из дерева, ярко раскрашенные, позолоченые.

– И кивают черные плюмажи лошадей.

– Пастораль с цыганами, цирковыми фургонами, путешествующими от одной сельской ярмарки к другой. Череда детей в карнавальных костюмах.

– Живая картина. К тому же, как он говорит, фургоны напоминают народную сказку.

Уолт это может объяснить, а Би объяснит совершенно иначе, просто смеху ради.

– Би? Не Сэм?

– Сэм согласится во всем с Уолтом, лояльно. Если, конечно, никто не станет утверждать, что сможет угадать, что именно Сэм или Уолт сейчас скажут. Уолт может изумительно цитировать Рембо в неожиданные моменты. Как-то раз, дома, я недоумевал, как такой недавно принесенный аистом ребенок, как Уолт, может столь прекрасно искоса смотреть своими красивыми глазами, хоть и прищуренными от озорства, вроде любимой гурии султана, более того - одновременно отхлебывая молоко из пакета. Я так и сказал, а он ответил: тропы неровны, курганы осокой заросли, воздух недвижен, нигде поблизости ни птиц, ни ручьев, а впереди - конец света. Он намеренно хотел быть гадким, лишь несколько часов спустя после того, как я видел: они с Би облизывали друг друга у Пенни, куда я пришел на нашу дневную поёбку. Потом, когда я выходил пописать, не заметить их было невозможно бельгийские кролик с крольчихой, а дверь настежь, разумеется.

– Разумеется.

– Пенни обвиняла меня в том, что я козел, поскольку думала, что мы вступили в фазу уютной дремы после того, как, а раз уж мы завели об этом разговор, то я вдохновился снова и как раз засовывал, когда в спальне возник Уолт со словами:

потрясно! Анри Пелиссье(88), желтая фуфайка, 1924 год. Марк врубается в велосипедные конструкции и физическую форму.

– А когда меня отправили к тебе на семинар, я думал, мне предстоит страдать скучнейшие часы в жизни. Я теперь кто-то другой ведь, знаешь?