– Ты тогда был кем-то другим. Сейчас ты - это ты, или начинаешь им быть. Ты с самого начала Уолту с Сэмом понравился, только они точно не знали, как тебя понимать.

– Они меня до уссачки напугали.

– Дэйзи закончила большое полотно и отправила его в Амстердам. У меня готов черновик поэмы, в которой, я надеюсь, окажется много этого луга и сада, и вас с Сэмом и Уолтом. Работа Пенни о "Кардиффской команде" займет весь выпуск "Les Cahiers d'Art"(89). Если б Уолт был здесь, он бы сказал: Я уже вижу льва. А что бы Сэм ответил?

– Льва, льва. Из Гамбургского зоопарка. Вот что бы она сказала - из Аполлинера. Голубые глаза.

– Ты овладел их стилем. Ты теперь зовешь Сэма она?

– Она сама попросила. Она собирается отпустить волосы и носить платья. Мне кажется, Уолт в печали.

– А этот лев - спустились ли сыны небес накрошить золота для его гривы?

– А это стихотворение?

– Уэльское, очень старое. Футболисты пенниного Делонэ выучили бы его еще в школе, хотя в нем говорится о волосах девушки, а не о львиной гриве.

Футболисты, пахнут апельсинами.

– Помнишь, как мы бродили по лесу в Сен-Жермен, где нашли полянку у тропы лесничего?

Парчовая бабочка дремлет на лакрице.

– Луг посреди леса, о да. Один из тех случаев, когда Сэм с Уолтом грандиозно сбили меня с толку своими разговорами про обжиманья в Венсаннском парке, как они битыми часами целовались среди целого поля загорающих, хвастовством своим - сколько они смогут щекотать друг друга языками, не запуская теплые руки друг другу в штаны. Мне кажется, ты видел, что со мною было от таких разговоров, потому что ты их дразнил, пока они не признались, что щупали друг друга, пока заговариваться не начали, а потом кормили друг друга швейцарским шоколадом и ломтиками апельсина, как мамы-птички. Я отдаю себе отчет, насколько по-доброму ты пытался меня оградить, чтобы они меня не шокировали.

– Линия по заправке аистов определенно не поскупилась, когда Уолта снаряжали для производства детей. Какой-то шаловливый ангел решил, что нестандартный генератор - как раз то, что нужно для такой симпатичной мордашки. Уолт говорит, что унаследовал его от моряка, фамилию которого мама забыла спросить.

– И у того моряка, и у моего отца - сыновья, которых они не знают.

– Интересно, а в этого моряка можно поверить?

– Моему отцу - точно нельзя. Матери тоже. Можем и ее сюда добавить.

– Монтерлан(90) говорит в "Les Olympiques"(91), что Поликрат(92) сжег гимнасии Самоса, поскольку знал, что каждая дружба, выкованная там, становилась дружбой двух бунтовщиков. Подлинные наши семьи - это наши друзья, которые, конечно, и семьей быть могут. Уолт и Сэм пока не нашли той страны, гражданами которой им хотелось бы стать. Мы с тобой, Сайрил, иммигранты в воображаемой стране, основанной Пенни и Дэйзи, с населением в четыре человека.

– У Би растут волосы на лобке, чем она гордится, и грудки - они прекрасны. Она прямо из "Георгик" Майоля(93). Мне кажется, я как во сне хожу.

– Нет - всего лишь в стихотворении. Или в картине Бальтуса(94). В настоящий момент в мире свирепствует сорок две войны, не говоря уже о личных несчастьях повсюду, боли, болезнях и ненависти. А мы сидим тут, вот на этом лугу. Даже у него нет другой реальности, которую мы могли бы познать иначе, чем наше воображение ее воспринимает.

Que parfois la Nature, a notre reveil, nous propose Ce a quoi justement nous etions disposes, La louange aussitot s'enfle dans notre gorge.

Nous croyons etre au paradis.(95)

Наше ощущение прекрасного иллюзорно - союз культуры и биологического императива. Наши чувства следует обучать, чтобы они стали чуткостью, - или же притуплять до глупости. Ты стал прекрасным, потому что отпустил волосы, хотя еще месяц понадобится, потому что похож на эльфа, потому что улыбаешься и говоришь то, что приходит в голову.

– Я что - таким ужасным был?

– Нет, конечно. Une espece de microbe(96) ты не был и никогда бы не мог быть.

– И выбросил свои очки. И, мне кажется, доказал в спортзале вместе с тобой, что у меня нет ни порока сердца, ни астмы - ни единой штуки, которыми меня раньше пугали. Пенни говорит, ты так прекрасен, что она до сих пор заливается румянцем, когда ты в комнату входишь. Ничего, что я так говорю? Я тоже так думаю.

Марк остановился. Они прошли через весь луг вдоль, затем поперек и теперь стояли прямо посередине.

– Поле подсолнухов на том берегу ручья всё сжали - оно было таким зеленым и золотым, сказал Сайрил. Помнишь, как чудесно мы бродили по воде два месяца назад, а?

Марк сел, глядя снизу вверх на Сайрила.

– Ты не чувствуешь, что тебя играть не принимают?

– Нет, что ты.

– Великая вещь, сказал Марк, впитывать все в себя. Пенни утверждает, что добрые ангелы могут провести ее сквозь исследование по Браку(97). За это я ее и люблю, люблю вот это в ней. Обнаружили, что существуют звезды старше вселенной. Столько всего узнать еще, столько всего впитать. Я читал английского писателя прошлого века по имени Лэндор(98) и нашел у него отрывок о юном греке пятого века, Гегемоне, пятнадцати лет, чьи кудри пальцем разглаживает знаменитая салонистка Аспазия - чтобы посмотреть, как они снова скручиваются. Он укусил ее за палец за вольность, которую она себе позволила, и она сказала, что теперь он должен его поцеловать, чтобы зажило, и, может быть, даже поцеловать ей и другие места, вот тут и вот тут, чтобы яд дальше не распространялся. Он играл Эроса, видишь ли.