— Можно его взять? — спрашиваю я.

— Сожалею, — отвечает он, — но я не могу отдать вам этот документ, поскольку здесь говорится об увольнении моего сотрудника…

— Хорошо, хорошо. Храните эту драгоценность. Может быть, английская полиция попросит его у вас через некоторое время…

Я отдаю ему бумажку.

— Мне хотелось бы узнать адрес Марты Обюртен.

— У меня его нет…

— Как так? Она не сообщает его в письме?

— Нет, может быть, она забыла…

— Ну тогда дайте мне ее прежний адрес.

— Фиделити-роуд, четырнадцать. Я пишу адрес в наш фирменный полицейский блокнот с черной кожаной обложкой.

— Очень хорошо. Извините, что побеспокоил вас, мистер Стендли.

Вы заметили, как я стал выражаться? Когда я вернусь в Париж, мои кореша меня просто не поймут.

Кстати, по поводу возвращения в Париж! Необходимо предупредить шефа, а то, чего доброго, он подумает, что я прописался у ростбифов, мне понравилось носить сутану и я принял духовный сан.

Поклон мистеру Пилюле, и я на свежем воздухе. В трех шагах находится здание, где поверху написано: «Почта». Я вхожу и с большим трудом при помощи словаря прошу связать меня с Парижем.

Мне приходится ждать около четверти часа. Но вот на другом конце провода я слышу вибрацию голоса моего шефа. Не то чтобы я всегда находил его мелодичным, но здесь, в этой дыре, он кажется приятной музыкой.

— Алло, патрон?

— А! Это вы, Сан-Антонио? Ну как дела?

— Ну все, нашему приятелю повязали галстук.

— Печально.

— В таких мероприятиях нет ничего веселого, но все прошло пристойно.

Я вкратце описываю ему экзекуцию. Я говорю о последних словах, которые произнес сын Ролле о своей невиновности. Я рассказываю о Марте, лаборантке аптеки, о ее трапезе с Ролле и о типе, бросившем ей послание.

— И в довершение ко всему она исчезла. Вам не кажется это странным?

Минута молчания. Если шеф заткнулся, это значит, что в его котелке кипит работа.

— Кажется, — соглашается он.

— Вы не думаете, шеф, что я мог бы немножко заняться этим? Я понимаю, что Эммануэль теперь лишь кусок холодного мяса, но тем не менее мне было бы очень приятно раскрыть всю правду.

— Вы считаете, там есть что раскрывать? — спрашивает он. И я чеканю ему сухо:

— Я верю в это так же, как вы, патрон! Он никак не комментирует. Он просто принимает к сведению, и все.

— Послушайте, Сан-Антонио, — рожает наконец мой босс, — я даю вам четыре дня отпуска, чтобы вы могли посмотреть Англию, если хотите…

— Спасибо, патрон.

— Но только я вам рекомендую вести себя корректно и очень осторожно. Там — вы, наверное, заметили — с правонарушителями не церемонятся. Помните, что, если вы нарушите их закон, я не смогу вам ничем помочь. Ничем!

— Понятно, шеф!

— Только не надо мне больше звонить… Просто будьте здесь через четыре дня. И он вешает трубку.

Этого человека я знаю так хорошо и давно, как будто, открыв первый раз в жизни глаза, обнаружил его около своей колыбели. Он отправил меня сюда, поскольку сам понял, что дело здесь нечисто. Но он, естественно, держится за свое место и не хочет, чтобы дорогой подчиненный подставил его перед британской полицией.

Так что придется передвигаться на цыпочках, или на пуантах, как говорят балерины, но только значительно тише и осторожнее.

Размышляя над внутренними интригами нашего Большого дома, я подхожу к углу Фиделити-роуд. Номер 14 — маленький кирпичный дом в два этажа. Перед ним палисадник формата энциклопедического словаря. Вокруг металлическая решетка.

Дергаю за шнурок звонка.

Буквально сразу открывается окно на первом этаже…

Дама, появляющаяся в окне, явно наблюдала за мной. Она страшно похожа на портрет, красующийся на этикетке бутылки ликера «Мари Бризар», — старая, с выцветшими волосами, закрученными пучком на голове в виде яблока. Кто знает, может быть, она — мадам Вильгельм Телль?

— Извините меня, — обращаюсь я к ней на ее варварском языке, — я хочу говорить с вами…

Выдав эту фразу, я вытираю пот со лба, но поздравляю себя с успехом, поскольку мой английский улучшается прямо на глазах.

Старушка, видно, все равно не очень поняла, но моя физиономия внушает ей доверие, и она идет открывать. Она задает мне вопрос, который я, несмотря на ощутимые успехи, перевести не в силах.

— Я француз, — бормочу я с ослепительной галльской улыбкой, — вы говорите по-французски?

Она удивленно, но в то же время с любопытством рассматривает меня.

— No…

От досады я щелкаю пальцами. Совершенно невозможно работать в таких условиях…

О! Я еще долго буду вспоминать это расследование. Если полицейский не в состоянии задать вопрос — на деле можно ставить крест. Остается лишь пойти купить себе удочку в первом же магазине рыболовных принадлежностей.