— Не хочет ничего. Ни драться, ни денег, ни бежать, вообще ничего. Сидит на полу, замерзла, дрожит, говорить не может…

Всадник лишь рассмеялся.

— Боюсь, что она дрожит отнюдь не от холода.

— Да?

— Да. Ей просто страшно.

— Страшно? Не понимаю, как это.

— Ну… страшно, это просто… страшно, Аах. Человеческое чувство. Признаюсь, мне трудно его объяснить словами, но ты просто прими как данность — все люди и животные умеют бояться.

— Понятно, — ответило пугало.

— Эммм, Аах, у тебя из головы сено высыпается, — заметил всадник, направляясь к конюшням.

— Правда? — удивилось пугало. — А я и не заметил…

— Знаешь, если бы меня так по голове ударили, я бы не то что не заметил, я бы в принципе здраво рассуждать не смог. Может, у меня голова не на месте, но она хотя бы цела!

— А где ваша голова?

— На коне висит. Не люблю с собой носить. Может, тебе это… твой мешок зашить? — предложил безголовый.

— А вы сможете?

— Да. Только ниток у меня нет…

— Они есть в доме, я видел. Там много чего есть. Непонятного…

— Резонно, — фыркнул, словно заправский конь, безголовый.

О том, как это ему удаётся, Аах спрашивать не стал. Не видел он проблемы и в том, что тело без головы может ходить, говорить и полноценно жить.

Подойдя к конюшням, монстры остановились и несколько секунд рассматривали забившегося в угол барона. Он странно копошился, словно подгребая что-то к себе.

— В соломе прячется.

— Зачем?

— Надеется, что мы не найдём.

— Но мы же его видим, — удивилось пугало.

— Только он об этом не знает.

— Мог бы спросить, — задумчиво потер подбородок Аах, первым заходя в конюшню.

Всадник без головы последовал за ним. Стоило им войти, как они тут же увидели избитую женщину, лежащую на охапке сена. Синяки, кровоподтёки, следы от верёвок, порезы, исполосованная плёткой кожа и много крови. Но женщина ещё была жива.

— Твари, — прорычал безголовый.

— Почему твари? — спросило пугало.

— А ты не видишь, как они избили и надругались над этой женщиной? Мучили её для своего удовольствия!

— Не понимаю… — мотнуло головой пугало.

— Они забрали у неё её одежду, здоровье и причинили много боли.

— Почему? — удивилось пугало.

— Об этом стоит спросить у него, — безголовый указал в угол, где под соломой прятался барон.

Развернувшись, пугало направилось к последнему бандиту, а всадник без головы склонился над истерзанной женщиной.

— Тук-тук, я вас нашел, — потыкал серпом в дрожащего человека Аах. — Хелл, а зачем вы надругались, избили, забрали одежду и причинили боль этой женщине? — чуть подумав, пугало добавило: — И той девушке в доме тоже?

Но барон не ответил. Всё, на что его хватило, это обгадиться и тоненько завыть, трясясь мелкой дрожью. Аах повторил вопрос ещё раз, а затем ещё и ещё, каждый раз вонзая острие серпа всё глубже в плоть человека, но было без толку.

— Он не ответит, — сказал подошедший безголовый.

— Почему? — удивился Аах. — Мы с ним уже говорили раньше.

— Видишь, как трясётся? У него шок, а может, и вовсе спятил уже.

— Спятил?

— Сошел с ума. Такие люди не могут адекватно говорить.

— И что делать? — растерялся Аах.

— Убить, и дело с концом, — пожал плечами безголовый.

— Хорошо, — кивнул Аах и сделал быстрый, почти незаметный взмах серпом.

Голова человека, даже не попытавшегося защититься, с глухим звуком упала на землю, покатилась и замерла, уткнувшись лицом в стену.

— Я смотрю, у тебя непреодолимая любовь к шеям, — хмыкнул всадник.

— Люблю аккуратность. Смотрите, какой ровный срез, — улыбнулось пугало.

— Н-да, — хмыкнул безголовый и посмотрел на Ааха. — Судя по тому, что ты с ног до головы в крови, аккуратность явно не про тебя.

— Но ведь разрезы аккуратные! — не согласился тот. — Да и что со мной не так? Кровь засохнет и сама отвалится.

— В таком виде тебе не стоит показываться живым. Ты похож на маньяка-психопата.

— А они меня назвали монстром… — задумалось пугало.

— Невелика разница. Чтобы люди не бросались на тебя с мечом, тебе надо хоть чуть-чуть походить на человека.

— Ммм… — задумалось пугало. Ему не хотелось, чтобы люди от него разбегались и пугались. Аах уже понял, что с трясущимися от страха трудно говорить. — Хорошо, я подумаю, что можно сделать.