За столом обошлись без изысков. Наваристый борщ хозяйка разливала не из какой-нибудь вычурной супницы – прямо из белой эмалированной кастрюли. А сметану мы черпали из полулитровой банки.

– Ну, за соцреализм! – сказал тост хозяин, плеснув из графинчика по рюмкам.

– Я за рулем… – слабо затрепыхался гость.

– Да что тут пить?! Давайте, давайте… По чуть-чуть!

Рюмочки дзинькнули, сойдясь, и «Столичная» обожгла горло. Хорошо пошло…

Съев полтарелки, я решил подлизаться к «домоправительнице», а то уж больно тревожные взгляды улавливал.

– Виктория Петровна, – моя рука потянулась за хлебом, – надо мне и ваш портрет написать. Или два… За такой борщик не жалко!

Супруга генсека расцвела, а сам генеральный захохотал.

– Витя это умеет! Помнится, Громыко все вздыхал по любимому своему жульену, а как нашего «борщецкого» вкусил, так всё, сразу добавку ему!

– Сейчас жаркое подам, – разрумянилась Виктория Петровна.

Пока ее не было, Брежнев взглядывал на портрет, как будто сличая себя реального с изображенным.

– Хорошо это у вас получается, Антон, – медленно проговорил генсек. – Мало того, что внешность, так еще будто характеристику на себя читаешь.

– Так уж выходит, – я поначалу хотел скромно отвертеться, но передумал, и напустил туману: – Я иных людей вижу… как бы полностью, что ли – и внешность, и суть. Вот вы такой, а ваш сосед сверху [9] – догматик и аскет. Есть в Михаиле Андреевиче что-то подвижническое, немного даже фанатичное… У меня, когда вижу его на экране, всегда возникает желание переубедить нашего главного идеолога.

– А меня? – с интересом спросил Брежнев.

– И вас, – ответил я осторожно, будто ступая на тонкий лед. – Понимаете… Вы все воевали, строили, укрепляли… Жили и живете с убеждением, что все угрозы – вовне.

– А это не так? – прищурился Леонид Ильич, пошевеливая смоляными бровями.

– У нас хватает «вероятных противников», – дернул я губами в кривоватой усмешке, – но мы отобьемся. Да и не полезут буржуины, ответки забоятся. Настоящие враги растут и множатся здесь, рядом с нами, в границах СССР!

– Диссиденты? – нахмурились брови напротив.

– Диссиденты – плесень! – отмахнулся я небрежно, словно паутину налипшую стряхивал с руки. – Этим лишь бы драпануть на Запад, вот и пыжатся, рядятся в правозащитничков, чтобы где-нибудь в Госдепе заметили и оценили. В долларах. – Я смолк, подыскивая нужные слова, не нашел, и стал импровизировать: – Понимаете, ваше поколение твердо знало, за что борется, а нынешнее выросло в мире и благополучии, пусть и скромном. Вы говорите: «Жить стало хорошо!», а эти твердят: «Хотим жить лучше!» Как в Европе, где сто сортов колбасы, и тряпок от кутюр – навалом. Хотя… Нынешних-то как раз можно понять. Почему побежденные в войне благополучны, а победители терпят позорные лишения? Вон, выстоит счастливец очередину, повесит себе на шею гирлянду из рулончиков туалетной бумаги, и ходит гордый! «Венок» называется… И люди начинают сомневаться, верным ли курсом мы идем. Они задают вопросы, а ответов не слыхать. Почему насущные человеческие потребности – по остаточному принципу? Вот, подняли зарплаты чуть ли не вдвое. Вроде бы, «рост благосостояния трудящихся» налицо. А купить-то нечего! Не хватает ширпотреба! Что у нас, заводы перевелись? «А в ответ – тишина», – как Высоцкий поет… – взяв паузу, я завершил монолог вполголоса: – Вот и наводят суету цеховики, плодятся взяточники, торгаши кучкуются в советскую мафию, а творческая интеллигенция кладет с прибором на идеалы Октября… Как деды говорили: «Контра!»

Зависла неловкая тишина, сбитая влет ворчанием Брежнева:

– Читывал я документики, читывал… И «отдельных недостатков» у нас хватает, и откровенной антисоветчины. Юра всё норовит выискать «тлетворное влияние Запада» – так проще, но вы правы – всё на «агентов империализма» не спишешь. Полагаете, не будь дефицита, «контрики» угомонятся?

– Вряд ли, – покачал я головой, радуясь, что обошлось без обид. – «Контре» частную собственность подавай и прочую демократию. Тут главное, чтобы народ за ними не потянулся. А наши точно с места не двинутся, стоит только жизнь в стране устроить к лучшему. Еще и «контрикам» укорот дадут!

Брежнев заторможенно кивнул.

– «Пятая колонна»… М-да… Признаюсь, Антон, я ждал ваших сеансов с нетерпением. С вами интересно! Вы не просто вежливо поругиваете, а делаете логичный расклад, и мягко так, ненавязчиво подводите к решению, – он улыбнулся, будто помолодев, а я подивился очевидному – лицо у генсека немолодое, но подтянутое, без старческой обрюзглости. Рано ему в окаменелости! Две пятилетки продержится наверняка…

– Несу, несу! – торопливо зашлепали тапки Виктории Петровны, и к столу подплыла голубая утятница с подпаленным дном, стеля за собой умопомрачительный шлейф ароматов. Зря я сомневался, что в меня больше не влезет. Запихаю с удовольствием!

После третьей стопочки и пары пирожков-кнышей с луком, яйцом и укропчиком, мужчины удалились в кабинет. Прикрыв дверь и отворив форточку, генеральный втихушку закурил, щуря глаза не то от дымка, не то от удовольствия.

Лишь только я скромненько присел на креслице, как из-под стола, зевая, выбрался лохматый котяра. Прогнул спину, выпуская когти, и холодно глянул на меня.

– Свои, Лама, свои! – хохотнул Брежнев.

Кот задумчиво полизал лапу, а затем, коротко уркнув, запрыгнул ко мне на колени. Покрутился, устраиваясь, и разлегся, милостиво дозволяя гладить и ублажать. Я провел ладонью по шерстке, словно включая утробный моторчик – Лама басисто замурлыкал.