Шрифт:
– Значит, деньгами не возьмете за живопись? – деловито поинтересовался хозяин, стряхивая пепел на щербатое блюдце. – У меня их полно.
– Нет, Леонид Ильич, – закачал я головой. – Считайте, что заплатили мне впечатлениями. Я ведь первый раз был в Кремле и на Старой площади. Люблю новые места, новые встречи…
– Понимаю… – Брежнев покивал, затягиваясь, и выпустил дым в сторону форточки. – В июне у меня встреча с Никсоном. Не составите компанию? Новые места, новые встречи, хе-хе…
Удивление мое было не сильным – роились в голове разные предположения…
– С делегацией, что ли? – уточнил я. – А в качестве кого?
Генеральный гулко рассмеялся, пыхая дымом.
– Вот что мне в вас нравится, Антон, так это чувство собственного достоинства! Другой бы возликовал – о, Америка! – а вас статус интересует… Поедете, как художник. Покажете в Штатах свои работы… Может, и президента ихнего нарисуете? М-м?
– А почему бы и нет? – прикинул я, и почесал за ухом, соображая. – Плохо, что Никсон попался… Уотергейт ему не простят – снимут и опозорят. Не сразу, конечно, жернова юстиции мелят медленно. Год, может, и продержится. А потом импичмент, и – гуляй, Дикуша!
Брежнев энергично кивнул, резким тычком затушив сигарету и помахал рукою, разгоняя дым.
– Точно такое мнение и у Громыко, а «Мистер Нет» в этих делах знает толк! Мы тут с товарищами посоветовались… – он остро глянул на меня. – Ну, чтобы миру-мир, это мы с президентом обговорим обязательно, начнем хотя бы процесс. Но… вы же понимаете, Антон, не все решается в Белом доме, за Никсоном стоят оч-чень богатые люди…
– Кто платит, – кивнул я, – тот и заказывает музыку.
– Именно! И вот этим-то буржуинам мы и хотим подсунуть идею ОЭЗ, – сокращение генсек выговорил особенно четко, лукаво щурясь на меня. – С Владивостоком малость повременим, а вот Находку откроем. Новороссийск, Одессу, Архангельск… Даже Севастополь с Калининградом. И пусть капиталисты строят заводы! Ширпотреб нам, действительно, не помешает. Ну, как? – хмыкнул Брежнев. – Уговорил?
– Уговорили, Леонид Ильич! – я с легкой душой пожал протянутую руку.
Возвращался уже затемно. Солнце село, лишь легкое облачко румянилось в зоревых лучах, а тени слились в сумрак, утаивая реал, смазывая видимое. «Волга» миновала арки, толкая перед собой свет фар, и подкатила к «теремку». Долгий был день…
Заглушив мотор, я сидел, бездумно слушая, как дозванивает что-то под капотом. Вздохнул, будто по привычке. Всё же хорошо, чего негативничать? Всё очень хорошо! И Лида меня похвалит обязательно за ОЭЗ…
Черт его знает… Может, и впрямь удастся хоть что-то изменить в тутошней жизни – нормальной жизни, здоровой, правильной, но не слишком устроенной. А пока…
Я поморщился, выуживая «Тотошу» из бардачка. Рискованно таскать оружие с собой, могут и привлечь. А что делать?
Покряхтывая, я нацепил кобуру за спину, под пиджак, и выбрался наружу. Городские шумы не стихали, рано им стихать, но тонких ребячьих криков не слыхать уже. Небось, загнали пацанву домой, уроки делать. Да и ужинать пора…
Пешочком я выбрался в узкий проулок, зажатый брандмауэрами. Между высоких глухих стен даже днем остывала тень, а нынче сгустилась прозрачная темнота. Мои шаги по колотому асфальту пускали отгулы рикошетом, а за спиной, на пределе слышимости, урчал мотор.
Всё изменилось за пару ударов сердца. Движок позади взвыл, и слабые фары вытянули мою трепетавшую тень. С угрожающим ревом малолитражка ринулась за мной.
Помню глупую гордость – я не испугался. Догадываясь, кто меня настигает, чтобы сбить, изувечить, убрать, я даже не подумал улизнуть. Попытка к бегству ничего не даст, колеса легко обгонят ноги.
Поворачиваясь и отступая к стене, я отмахнул рукою полу пиджака. Расстегнул кобуру, ухватился пальцами за рубчатую рукоятку… Глаза работали, как дальномер, высчитывая, сколько шагов до бледно-оранжевого «Москвича». И стрелять я буду не по колесам…
Свет фар слепил, черная фигура за рулем виднелась размытым силуэтом. Ладно, не в голову… В грудь…
Правая рука с маху вскидывает пистолет, левая ладонь снизу, предохранитель снят…
«Москвич» дернулся, как осаженный конь, шарахнулся от меня, чиркая дверцей по штукатурке, и рванул прочь – обороты поднялись до визга.
Я медленно опустил «Тэтэшник». Отмер, задышал, облизывая сухие губы и сглатывая медный привкус адреналина. Сердце бухало, но еще неистовей билась злая радость: испугался, вражина!
– В чем сила, Брут? – еле выговорил я в ночь. – Сила в правде!
Московский Дом художника, 17 мая 1973 года. День
– Поздравляю, Антон Палыч! – председатель секции художников-живописцев торжественно вручил мне удостоверение и затряс руку, теплясь дежурной улыбкой.