– Все будет хорошо, – тихо пообещал я, глядя в глаза на портрете. Вспомнил Варана, и губы дернулись в улыбке: – Отвечаю!

Арбат, 9 мая. Утро

Первым в квартире всегда просыпался дед Трофим. Он выпускал кота погулять с черного хода, и сам там задерживался – покурить да помедитировать в тишине. Негромкое покашливание и шарканье сношенных тапок еле улавливалось, зато смыв унитаза сотрясал коридор, пуская гулкое эхо. Сначала рушился водопад, потом выпевали трубы – басисто и хрипло урчали, хлюпали, подвывали, сипели на все лады… Никакого будильника не надо.

А в День Победы никто не озвучивал «прорыв дамбы» – дед Трофим разоспался. Часов до девяти не слыхать было ни голосов, ни шагов, а ровно в девять тетя Вера подняла крышку древней радиолы – и закрутилась пластинка. Негромкий, но приятный голос Бернеса выпевал «Темную ночь».

Меня пробрала нервная дрожь. А ведь, родись я в этом времени, как реципиент, моими первыми воспоминаниями стали бы не поездки к бабушке, а бомбежки, налеты «мессеров» на поезд с эвакуированными, скудный паек по хлебной карточке… Да, в сорок третьем мне бы пять лет исполнилось.

Я по-новому ощутил время. Не косвенно, когда гадаешь, глядя за окно, поздно или рано, а напрямую, всей кожей – тягучая река Хронос омывала меня, унося в будущее, но и прошлое рядом, оглянись – увидишь.

Ясное небо затянуто дымом пожарищ, а над изрытой, выжженной землей частят зарницы артобстрела и ворочается тяжкий гром. По тоскливой слякоти дорог метет, гуляет глупый ветер – играет оборванными проводами, что свисают с покосившегося столба, похожего на кладбищенский крест-длинномер. Порывы доносят пугающий запах чада – и страшный вой матерей, получивших «похоронки».

Я сел и зябко потер плечи.

Лизаветка – поздний ребенок. Тетя Вера с сорок второго на фронте – тоненькая медсестричка с такими же косичками, что и на фото с выпускного. Уж как она вытаскивала раненых с поля боя…

Наверняка война оставила в ее памяти следы хорошего и доброго, но все эти промельки заляпаны грязью, потом да кровью.

А младший лейтенант Еровшин на передовой с сорок первого. Отступал от Бреста, ходил в разведку, тягал мычащих «языков» до своих. Чуть в плен не угодил, но сбежал по дороге – угнал полугусеничный «Ганомаг», прихватив заодно пузатого офицера, потомка тевтонских рыцарей…

Даже деду Трофиму есть, что вспомнить. Он же коренной ленинградец. В блокаду дежурил с девчонками-зенитчицами на крыше своего института, бомбы-зажигалки гасил. В ополчение записался, вот только воевать не смог – цинга все зубы съела, когда его вывезли на Большую землю…

Я быстро оделся, резко вдевая руки в рукава, ноги в штанины.

Смешно и жалко выглядит моя «войнушка» с олигаршонком из будущего! Стыдно бояться!

– Больше не буду, – пробурчал я хмуро.

«Москвич» Врублевского я обнаружил на стоянке возле гостиницы «Интурист». Даже чуток вздрогнул, когда углядел бледно-оранжевую машину. Это была она, вне всякого сомнения – левое крыло заменено, выделяясь ярким оттенком, отдающим в красноту.

Я вывернул руль, притулив «Волгу» за распластанным, будто сплющенным «Фордом», припаркованным напротив кафе «Марс». Кобура давила в спину, как бы сигнализируя: «Ты не один, с тобой „Тотоша“».

Сколько мне придется ждать, неизвестно, но вряд ли объект наблюдения задержится надолго. Все же выходной, праздник, к тому же.

Стоило отвлечься, как мысли вернулись на привычный круг – нахлынули иные переживания, приятные и возносящие. Вторая в моей жизни выставка, да еще такая представительная – это солидная гирька на весы. Заявление в МОСХ я подал, рекомендации приложил, в секции живописи мой вопрос рассмотрят… И что-то мне подсказывает, что Жанна Францевна шепнет, кому надо, о том, чей портрет я закончил намедни. А это уже не гирька – гиря!

Если только… Нет – как только получу удостоверение, сразу устроюсь в комбинат живописного искусства. Буду писать картины на заказ – заводу, санаторию, институту… Буду делать то, что могу и хочу – и не на выходных или в отгулы, а с утра до вечера! На рабочем месте!

Обтекая реальность, мысли сплавлялись в Море Мечтаний, выносясь к архипелагу Международных Выставок и островам Государственных Премий, а за горизонтом сияли вершины Заслуженного и Народного художника СССР…

– Ах, ты!.. – прошипел я, замечая Врублевского. – Размечтался!