— Ты знаешь новые правила, Минс. Мы не должны не то что встречаться — знать друг друга не должны.

— Пусть эти, из Исполнительного Комитета, катятся со своими правилами куда подальше!

— Но там тонкий расчёт, математика…

— Тем более, Горм, тем более! — повысил голос мой спутник. — Какая нах… математика в людях?! Математика — это абстракция, при которой возможен лишь один правильный результат. У людей же в одних и тех же условиях возможны тысячи разных результатов! Тут нужна диалектика, а не математика! Только диалектика может дать ответы и правильную модель общества!

— Не горячись, Минс, — поморщился вихрастый. — Там всё по уму. Всё для целей конспирации, чтобы один человек не смог потянуть за собой всю Организацию.

— По уму, говоришь?! По их мысли я вообще не должен тебя знать, Горм! Мне что, ради их абстрактных построений лоботомию себе сделать? А ты — ты будешь её делать? Чтобы мы не знали друг друга, как они хотят? Мы в Сопротивлении ещё до этих дурацких реформ состояли! Мы ничего не можем сделать с этим нашим знанием, Горм! Ничего! Ты хотя бы догадываешься, откуда я к тебе пришёл? Этот псионец снял меня с пыточного стола, в застенках Службы Контроля! Его из-за меня пытали! Чтобы надавать, чтобы показать, к чему ведёт моё упрямство! Ты это понимаешь?! — и парень, шагнув вперёд, схватил своего собеседника за грудки. Ещё шаг, толчок — и тело вихрастого кулем врезается в ближайшую стену.

А мой спутник совсем не прост, оказывается! Может, физуха у него и не блещет, зато воля — воля на высоте. Я начал проникаться к парню невольным уважением. Так чётко всё разложить, так поставить на место и своего товарища, и всё руководство этой их пресловутой Организации — нужно быть очень и очень принципиальным малым. С другой стороны, Минс лежал на пыточном столе. Он знал многих, знал какие-то их планы, но никого и ничего не выдал. Он вправе спрашивать с других, ибо сам доказал, что не тварь дрожащая, а право имеет.

— Ладно, ладно, Минс! Не психуй! — пошёл на попятную подпольщик. — Ты молодец, что никого не сдал! Но что ты хочешь от меня? Я даже не в твоей ячейке!

— Документы для псионца. Я обещал. Никто в моей ячейке их не сделает, а ты — сможешь.

— Подожди! — вскинул руку Горм. — Давай по порядку. Этот человек помог тебе бежать. Он — псионец. Это — точно?

— Ты что, совсем тупой, Горм?! Он при тебе вогнал свой имплант в «глазок»! А при мне прожёг стены узилища — чтобы мы могли уйти. Всю дорогу держал над нами этот свой странный полог, из полей, чтобы республиканки нас не засекли. Кто он после этого, а? Наверное, валькирия?

— Ну… Может он — республиканец. Агент под прикрытием. Подсадная утка, — Минс опять надвинулся на только-только отлипшего от стены товарища. — Что, думаешь, так не может быть?

— Может, Горм, может. Вот только ты не видел того, что видел я. Его там… насиловали всей стаей. Прямо в камере. Чтобы на меня надавить… ну и ради потехи, из-за «мести» за сестру. Какая утка, Горм? Это всё бред, говорю тебе! Так просто не бывает.

— Его — что? — растерялся вихрастый.

— Забудь всё, что тебе только что сказали, — чеканя слова, проговорил я, извлекая имплант. В мгновение оказался рядом с ошарашенным подпольщиком и придавил тому горло когтем. — Если хоть кому-то обмолвишься, что псионца… какие-то су… драные… ты не жилец. Понял?!

— Д-да, — задушено пропищал Горм.

— И ты тоже помалкивай, Минс. Мне тебя любить тем более не за что.

— Прости, Край. Само вырвалось…

— Ещё раз вырвется — язык отрежу. Это было первое и последнее предупреждение.

Я отбросил прочь довольно массивное тело подпольщика. Щёлкнули зубы — он хорошенько приложился о стену головой и спиной, но смолчал.

— В общем, вы тут решайте. Как мне побыстрей документы состряпать. А я пока чего-нибудь отобедаю. Ты ведь не против, Горм?

— Н-нет, — выдавил страдалец, всё ещё не до конца пришедший в себя от удара.

Стефи сидела в кресле за рабочим столом и читала лежащую перед ней расшифровку экстренного сообщения от одной из ячеек столичного мегаполиса. На самом деле, читать там было особо нечего, всего лишь пара скупых строк: «На нас вышел псионец. Что нам с ним делать». Но столько в этих словах скрывалось тайных смыслов, столько экспрессии читалось между строк!

Как и авторы послания, она также не представляла, что можно сделать с псионцем. С ним вообще-то могла что-то сделать лишь боевая группа Ордена, да и то не со стопроцентной гарантией. А уж с псионцем, столько лет — Сектор был реколонизирован без малого десять лет назад, и не вызывало сомнений, что псионец пробыл здесь всё это время — благополучно мимикрирующим под добропорядочного республиканца… Тут, скорее, он сам делал с подпольщиками, что хотел, и эта шифровка была их криком души, попыткой разжалобить начальство и перекинуть на него свою проблему. Огромную, непредставимую для рядового подпольщика проблему. Потому что даже она, столько лет посвятившая освободительной борьбе народа Штарнии, не знала путей её решения.

Однако по всему выходило, что именно ей придётся эту проблему решать. По логике, псионцу наверняка что-то нужно от членов её Организации. Он — как стихия, как прилипчивые божки первобытных людей. А как предки разбирались с божками? Правильно, они их всячески умасливали, в том числе… подношениями. Нужно дать псионцу то, что он хочет, и забыть об этом форс-мажоре, как о страшном сне. Ещё был вариант слить псионца Службе Контроля, но там всё было отнюдь не очевидно. Можно запросто подставить под удар целую сеть вовлечённых ячеек. Глупо думать, что псионец станет молчать, если его возьмут живым. Что ему до рядовых подпольщиков?..