Единственным шансом виделось резко форсировать воздействие. Для этого нужно было получить доступ к животу и груди противницы. Резко отстранившись, я скользнул пальцами на упругую грудь валькирии… Ожидал чего угодно — попытки выгнуться, чтобы не дать занять «стратегическое» положение, дрожи отчаяния или просто спокойного сосредоточенного безразличия. Но вместо этого кошка предо мной исторгла продолжительный победный рык — пришедший, казалось, из самых глубин её мятущейся души. Я не сразу уловил его природу. Ведь под моими ладонями девочку буквально выгибало дугой, её тело трепетало, подобно крылышкам бабочки, а мышцы непроизвольно сокращались, призывая хозяйку завершать чересчур затянувшуюся прелюдию.

Смысл победного рыка дошёл до меня с запозданием в доли секунды, вместе с ворохом новых, невиданных до того ощущений. Несмотря на рвущую её разум страсть, валькирия вполне сохранила боеспособность. Она и не думала паниковать. Вместо этого кошка, в лучших традициях боевых искусств, поспешила воспользоваться изменившейся диспозицией. Её жутковатые орудия любви вдруг оказались на моих собственных животе и груди, неотвратимым молохом воздаяния прочертили продольные дорожки вдоль тела — от самых кубиков пресса и до середины груди. И финальный штрих — острые кончики терновым венцом впиваются в соски, раскидывая по ореолам чувствительных зон вокруг колючие веера «нежной» стали.

Новый взрыв возбуждения оказался в разы сильней первого. Судорогой свело не только торс, но и руки. Из горла вырвался каркающий клёкот, и я непроизвольно откинулся назад, на скользнувшие в упор руки. Воспалённое сознание действовало помимо разума, обращаясь сразу к инстинктам, которые требовали во что бы то ни стало снять напряжение самым простым и доступным способом — впившись особенно напряженным клинком в горячее чрево боевой подруги. Кошка в ответ не просто зарычала — она зашипела, а звуки её голоса, казалось, пропитались томительным торжеством. Конечно, ни о каком облегчении не могло быть и речи — моя мучительница лишь с новым энтузиазмом продолжила победное шествие собственных имплантов по оказавшейся совершенно беззащитной груди, изогнувшейся перед ней приглашающим жестом.

— Ну же, кот. Не томи, — зашептала она, подаваясь вперёд. — Ты ошибся. И проиграл. Давай! Я тоже хочу! Если не будешь затягивать агонию поражения — получишь награду! Испытаешь такое, чего ещё никогда не испытывал без импланта! Даю слово!

Я почти не слышал её слов, воспринимались лишь фрагменты, куски смыслов. Ставшее бессмысленным противоборство отдалилось, ушло на задворки сознания, на первый же план вышла первейшая потребность человека — в продолжении рода. Всё, что я смог уловить в горячечных словах моей кошки — это шанс на спасение от сжигающего тело и разум влечения. Прокричал-прокаркал, с трудом выдавливая слова из пересохшего рта:

— Что… должен…

— Скажи: «Я вверяю себя в твою власть, кошка», — словно неразумному дитяти принялась втолковывать мне валькирия. Её голос при этом сочился нежностью, призывом, хотя и подрагивал от еле сдерживаемого напряжения.

Возможно, не всё было так однозначно с этой победой. Потяни я ещё время, и не факт, что девочку не накрыло бы возбуждением уже от её собственного ощущения доминирования, от обманчивой открытости жертвы в её когтях. Собственные пристрастия валькирии могли сыграть с ней дурную шутку, и моё бездействие при этом било по ней сильнее активного противодействия. В душе наставницы шла своего рода цепная реакция, способная завершиться сама по себе, без всякого влияния извне. Завершиться самым что ни на есть банальным образом — погрузив её собственное сознание в пучину страсти. Вот только все эти резоны для меня сейчас были недоступны, я уже находился в той самой бездне, каковая заглядывала в душу валькирии. Важны были даже не слова — значение имел исполненный страсти тембр голоса наставницы, ставший для меня тем спасительным кругом, за который уцепилось горячечное сознание.

— Я… вверяю… себя… в твою… кошка! — простонал я.

С остервенелым рычанием и горящими безумием глазами эта бестия буквально опрокинула меня на спину, легко сломив сопротивление упирающихся в пушистый ковёр рук. Руки тут же были заведены за голову, цепкие пальцы проникли между моих пальцев, и запредельным нажатием ладони оказались пригвождены к полу. Над самым лицом блеснули угольки глаз беснующейся кошки. А в следующее мгновение заработали мышцы её влагалища, теперь уже не удерживая, а, напротив, заставляя двигаться, пульсировать в лоне напряжённую плоть. Нас обоих накрыло запредельным отходняком. Кошка не удержалась — упала сверху. Бестолково заворочалась, тщетно пытаясь вновь оседлать. Но и я был не в состоянии воспользоваться её минутной слабостью. Тело пронзали какие-то блуждающие спазмы, спину выгибало, несмотря даже на лежащую сверху совсем не лёгкую валькирию.

К моменту, когда утихли спазмы, Викера уже справилась с собой и приступила к новой, теперь уже не связанной никакими условностями, игре. Она окатывала меня собственной страстью, как приливной волной, заставляла мою душу звенеть ответным чувством, и снова и снова отправляла в непредставимые дали удовольствия. Мы улетали туда вместе, сцепившись так крепко, будто были в этот момент одним целым. Но вот сквозь накатывающие волнами ощущения прорезался шёпот любовницы. Она то ли требовала, то ли просила меня сесть, как раньше, и я не смог отказать своей кошке. Тут же по телу заскользили её когти, а им, почти без веления разума, столь же естественно ответили мои пальцы. Наши сознания опять ухнули в бездну влечения, возбуждение заскользило от одного к другому, отражаясь, множась друг в друге. Наш рык, возвестивший миру об очередной кульминации, слился в единый звук.

Не знаю, сколько прошло времени. Вспышки запредельного удовольствия напрочь выжгли рассудочность и саму способность соображать. Вик было проще, в её распоряжении оказался имплант, возможности которого она беззастенчиво использовала. Исключительно для удовольствия — возбуждения мы и так давали друг другу через край. Однако даже в таком состоянии я смог уловить изменение во внешнем мире. Странно было бы, если бы не уловил… В какой-то момент тяжесть женского тела на мне попросту исчезла, что вызвало мой возмущённый рык, но почти сразу всё вернулось на круги своя. Только голос, зазвучавший над самым ухом, принадлежал уже не наставнице.