Движения. Каждому ритму соответствовало своё, и все вместе они складывались в причудливую вязь танца. Разложенные боевым восприятием на элементы, в тактическом, фрагментарном представлении они представали чёткой системой реакции тела на конкретный аккорд. Аккорды здесь выступали эдаким спусковым крючком, призванным выстрелить тело в нужном движении. При подобном, сугубо утилитарном, подходе непривычными оказывались лишь сами движения, хотя и в них не было ничего сложного — только бросающаяся в глаза нефункциональность. Словно прочитав мои мысли, Высшая хмыкнула.

— Что, глупые движения? Нефункциональные? Не получится ими убить, нанести вред противнику, обездвижить его или деморализовать? Тебе, как профессиональному рукопашнику, это должно быть особенно дико.

— Да, кошка, ты везде права. Дико. Но вместе с тем ощущается азарт. Новая задача. Нестандартная задача. И… я тебе благодарен за неё. Обещаю, ты не пожалеешь ни в ходе танца, ни позже…

— Ты чувствуешь, какие слова придутся женщине по нраву. Мне это нравится. В моём поместье тебе жилось бы очень вольготно…

— Там нельзя вершить Экспансию, совершенствоваться в боевых искусствах… и там нет кошек.

— Тут ты прав, Кошак, — кивнула валькирия, останавливаясь в центре зала и поворачиваясь ко мне лицом. Её платье взметнулось, реагируя на резкое движение, и рукава поплыли по воздуху, открывая обнажённые руки до самых плеч.

Мы стояли и смотрели в глаза друг другу. Одна моя рука лежала на её талии, вторая — переплелась с её рукой в плотный замок, составленный сжимающими предплечья ладонями. Тугие напряжённые мышцы ощущались единым стальным канатом. Свободной рукой девочка обнимала меня за шею, и ей определённо доставляло удовольствие чувствовать в своих когтях самую беззащитную зону человеческого тела. Что там какая-то талия или плечо, если вот она — мягкая и податливая, абсолютно уязвимая для боевых имплантов шея?! Я так и ощущал кожей дрожь готовых в любой момент встать на боевой взвод имплантов, и это ощущение будоражило кровь и ей, и мне.

Зазвучали первые переливы аккордов. Музыка словно пыталась вытянуть из нас жилы своими тягучими вибрирующими уколами. Плавное мелодичное течение звука то и дело взрывалось агрессией быстрых, с резкой сменой высоких и низких тонов, перепадов. Музыка подхватила, понесла прочь, попыталась вырвать из нас клоки эмоций. Это ей почти удалось. Наши руки сомкнулись сильней, дыхание стало прерывистым. Возбуждение резануло по живому, грозя выгрызть остатки сознания, превратить нас в беснующихся в порыве страсти хищников. А потом музыка, помотав нас от души, покуражась вволю, сбросила со своего гребня вниз — растерзанных и едва живых.

С движениями мы освоились менее чем за минуту. Да и то, вряд ли кто-то смог бы упрекнуть нас в неуклюжести, а уж заметить ошибки и помарки смогли бы разве что утончённые профессионалы от танца. Эта партия была для двоих, многие движения требовали от нас совместной работы. То и дело в моих руках оказывалось вытянутое струной, напряжённое тело валькирии — во время экзотических поддержек и не менее экзотичных «приземлённых» фигур. Многое здесь было от балета, однако в отличие от невинности классического спортивного танца бал в нём правила овеществлённая сексуальность.

За время танца кошка побывала у меня на плечах, повисела, оплетая торс своими сильными ногами, а уж сколько раз она закидывала ногу мне на плечи — уму непостижимо. Это вообще было одним из характерных движений танца — оплётшая вытянутую женскую ножку рука. Именно оплётшая, то есть пропущенная по икре. Пару раз ладонь оказывалась в опасной близости от святая святых женского тела — когда ложилась на внутреннюю сторону бедра девочки. Но подлинной жемчужиной танца оказывалась совсем другая поза. Не удивлюсь, если её эта прозорливая кошка подобрала специально, чтобы намекнуть и поставить на место одного зарвавшегося котика. В нескольких точках танца, венчающих собой целые каскады движений, мне была уготована роль поддержки — на одном колене, снизу вверх, глаза в глаза, и с ножкой партнёрши на плече, плотно оплетённой ладонью. Ну чем не утончённый намёк на предстоящее рандеву? Вернее, на его тональность и мою в нём роль…

Отдельной частью шоу оказались виды нижнего белья партнёрши. Думаю, каждый зритель мог иметь удовольствие лицезреть его во всех деталях, а уж я и вовсе изучил, наверное, каждый кружевной узор изумрудного оттенка бюстгальтера и трусиков. Последние и вовсе будут теперь являться мне во снах до конца жизни… вместе со скрываемыми ими женскими прелестями, продемонстрированными чертовкой во всех возможных ракурсах. И всё это — предельно естественно, как продолжение того или иного движения. Кошка знала, чем меня взять. Знала, что сделать, чтобы без всякого импланта погрузить сознание в дымку непреодолимого влечения. Как я не сорвался во время танца — ума не приложу. Не удивлюсь, если от падения меня удержала какая-нибудь очередная её игра. Много позже девочка действительно призналась, что несколько раз успокаивала меня имплантом.

Финишный аккорд мелодии высветил последнюю фигуру танца. Я — у ног чертовки, обнимаю её бёдра, тянусь вверх, навстречу её лучащимся восторгом глазам. Моё движение впитало в себя всю так и не случившуюся реальность, мою устремлённость к магнетическим глазам и губам, попытку взобраться по стройному телу, как по колючей лозе. Сама же девчонка демонстрировала миру другую крайность — торжества и готовности принять в себя такого правильного партнёра. Она застыла в динамичной позе, стремясь сохранить шаткое равновесие: чуть расставив ножки, разведя руки в стороны и вверх, и прогнувшись немного назад в талии. Волосы валькирии нереальным ореолом расплескались вокруг нас, так и норовя прильнуть к стенкам окружающей нас неровным шаром пелены.