— А как еще ты думаешь учить молодых врачей? Все ошибаются.

— Но не все роняют шпатель внутрь черепа пациента!

— Да, некоторые предпочитают бегать по больнице, заляпанные кровью ака невесты Франкенштейна!

— Твою мать, Мельцаева, есть разница, сходит с ума врач после операции или во время. Можно было сказать, что это пациентка отделения душевнобольных с датой Хеллоуина ошиблась! А тут что я сообщу родственникам? У меня ординаторша-идиотка дорвалась до открытого мозга и от счастья детской лопаткой в нем поковырялась, перекурочила там все к чертям собачьим, и, скорее всего, их сын теперь так и останется овощем?

— Простите, этого больше не…

— Молчи, — предупреждает девушку Павла, зная, что хуже будет.

— Еще бы это повторилось! Отойди от меня на пять метров и дыши в другую сторону, — рявкает Капранов.

— И что, ты теперь отказываешься работать со всеми ординаторами, кроме Елисеевой, которая не допущена к операциям? Я не позволю ей тебе помогать — не добьешься!

— Майорка — отличное место. Возьму-ка я отпуск, пожалуй. Как раз кто-нибудь Харитонова долечит, и ты вынуждена будешь допустить моего единственного и неповторимого ординатора к операциям. Того, который знает, что мозг дан, чтобы думать, а не лопаткой в нем ковыряться, — язвит в сторону блондиночки.

— Андрей, это переходит все границы.

— Ты тоже перешла все границы. Хочешь поиграться, стравливая между собой персонал больницы? Совсем помешалась на мистических денежках и гребаной гордости? Свою работу ни хрена не делаешь — и другим мешаешь. Очнись: больница далеко не в шоколаде, а с тобой она и вовсе на дно уходит, — непродолжительное молчание. — Хочешь, чтобы я продолжал оперировать — будь добра обеспечить меня лояльными и квалифицированными сотрудниками. Я не собираюсь тратить время на беготню по судам!

В этот миг я впервые понимаю, что уход Капранова из больницы Павлы более чем реален, и виновато в этом не исключительно честолюбие…

— Невеста Франкенштейна? — кричит из палаты Харитонов, который, наконец дорвался до темы моего наказания. — Мне нравится.

Отек на лице Кирилла спадает примерно через неделю. К тому моменту его избавляют еще от одного гипса, и теперь он по поводу и без размахивает не сгибающейся рукой. Видимо, от счастья. Приходится чаще сидеть с ним, проводить физиотерапию. В смысле, с ним — и его мамой, конечно. В итоге, наполненные неестественными светскими разговорами минуты растягиваются в часы. Галина Сергеева при мне опасается общаться с юристами, я при ней стараюсь избегать интересных тем с Кириллом. Выходит сухо, пресно и тошно, но другого нет.

Полное выздоровление все ближе, и я все чаще насильно гоню себя домой, к Диме на консультации, на встречи с родными… я отвыкаю, пытаюсь вышвырнуть из головы остатки мыслей о Кирилле. Так будет лучше и проще. Нашему общению короткий век, так что усугублять? Прежде чем посадить самолет, нужно обеспечить ему посадочную площадку. Тут то же самое. Я жду, когда Харитонов исчезнет из моей жизни окончательно, возвращаясь к своему скупому досугу. Кстати, он это знает и злится. По лицу теперь видно. К нему вернулась мимика, причем подчеркнутая. Природа та же, что и с глухими: чем хуже слышит человек, тем громче он говорит. Вот и на лице Кирилла много… децибел.

В день пресс-конференции в больнице не протолкнуться. Лина расставляет цветы в палате Харитонова, и их столько, будто он не болен, а уже помер — но некоторые соображения лучше держать при себе, и я молчу. Представители СМИ, пробрались наконец сквозь бастионы, и теперь фотографирует все на своем пути, отчего врачи ведут себя вопиюще неадекватно. Даже я губы накрасила. Глупо? Конечно. Пришлось утешиться тем, что мой макияж самый скромный во всей больнице. Но, что врать, массовый дурдом прокрался и в мою черепушку. Да сегодня, кроме как сходить с ума, и делать-то нечего: процедуры сорваны, все не срочные операции перенесены. Даже пациенты забыли о том, что им надо болеть: повставали с кроватей и ходят, шушукаются. Медсестры замучались разводить их по палатам, а журналисты — подбирать ракурсы, где нет старых страшненьких халатов.

— Займите меня чем-нибудь, — прошу Капранова, шмыгая в его кабинет, пока газетчики не застукали место уединения.

— У меня мозговые паразиты.

— Что значит — у вас? — настороженно спрашиваю.

— В банке. Эхинококк. На, — радостно протягивает мне трофей. К счастью, тот за стеклом.

Ленточные черви ужасно противные, но любопытно же. Капранов притащил микроскоп, теперь при помощи верного зонда гоняет червяков по банке.

За этим милым занятием нас пресса и застает. С порога щелк-щелк-щелк, а мы сидим бок о бок, перетягивая микроскоп и по очереди пялимся на червей… Вот зря они не постучались. Ой зря… Стоит Капранову проделать с представителями прессы то же, что и со мной (в смысле радостно объявить, кто у нас за третьего, четвертого и пятого в интим-порядке), как половину товарищей с фотоаппаратами можно выносить. Они аж выскакивают за дверь, уверенные, что червяки отрастят крылья и бросятся брать штурмом новые территории. Думаю, после парочки вечерних гугл-запросов наш мир приобретет нескольких новообращенных веганов.