Она хмыкает.

— С чего вы взяли, что у нас с Рашидом не было интрижки? А у вашей мамы?

— Эй, Жан Санна, вы полегче, гипс-то тяжелый. — Хохочет и отправляет мне в рот новую дольку.

Словно бы невзначай касаюсь языком соленой кожи ее пальца, отчего прижатое к моей ноге бедро начинает ощущаться в тысячу раз острее. Это напоминает мне о главном:

— Я собирался попросить у вас прощения, но вы прятались, и извинения запоздали.

— Я пряталась не от вас.

— О, я уверен, что не от меня. Я-то беспомощен, а вот у мамы и папы по две руки и две ноги. С таким набором можно запросто сграбастать любого врача и сбежать. — Она суховато, но все же усмехается. — Тем не менее простите, вышло неловко.

— Это один из возможных побочных эффектов наркоза. Вам не за что извиняться.

— Интересно, вы все, что вам не нравится, можете объяснить с точки зрения науки?

Она спорить не спешит, вместо этого просто жует апельсин. Мысль о том, что он у нас один на двоих, мне очень нравится.

Кстати, Жен сидит просто непозволительно близко. Действительно списывает мое поведение на действие лекарств. Вот ведь смешная…

— Сколько людей погибло? — Этот вопрос я еще не задавал. Не знал, что почувствую, если узнаю, насколько плохи дела.

— Триста четырнадцать человек, — отвечает без запинки.

— Знаете, я отказал людям в финансировании разработок лекарства. Это последнее, что некоторые их них услышали, а теперь еще и семьи остались, группу распустят, кого-то уволят…

— У вас наверняка были причины.

— Были, — киваю. — Но от моего решения их катастрофа только больше.

— Ну так сделайте добро. Пусть накажут виноватых, а не бедного главного бухгалтера, как это всегда в России бывает, и добейтесь выплаты компенсаций. Это будет правильно. Тогда ваш отказ от своевременной трепанации станет не напрасен. Помнится, так он и позиционировался. Надеюсь, вы еще помните об этом? Я вот помню.

Не могу не улыбнуться в ответ на ее слова. Благо, теперь можно. И едва осознавая, что делаю, касаюсь ее щеки ладонью.

— Жен, черт возьми, ну как же можно было до двадцати шести лет дожить, сохранив такие максималистические представления о жизни…

Она дергается назад, с грохотом вскакивает на ноги. Да слоненок бы столько шума не издал. А я ее, однако, здорово разозлил…

— Я знаю, что это возможно! И вы знаете! Мой отец — не святой человек, но он умеет добиваться справедливого наказания, а вы с вашими юристами и Рашидами только друг другом и интересуетесь. Вы вкладываете бешеные деньги в конкурентные исследования, лишь бы приумножить капиталы. О людях вообще не думаете. Без вас бы кардиомедицина ничего не потеряла, а без моего отца — да. Никакой Рашид бы и не подумал заняться изучением сердец, если бы не щедро спонсируемый интерес. А вы взяли и доказали, что так поступать правильно, что он заслуживает поощрения. И, главное, полная безнаказанность. Кинул исследования, пачкой зеленых отмахнулся — ура; рухнуло здание — сделали вид, что наказание заслуженное, — ура. А что толку? Сердец нет, а люди так и гибнут! Вот что случается, когда алчность перевешивает здравый смысл. У вас были исследования в других областях, но этого показалось мало, и, решив, что уже достаточно взрослые и независимые, вы полезли отнимать у людей врачей и надежду. Знаете что? Я пыталась закрывать глаза на все это, но раз уж вы сами охотно поднимаете тему, выдвигаю встречное условие: если вы хотите, чтобы я к вам приходила, чтобы держала за руку во время операции на мозге (а вы, кстати, будете в сознании) и проверяла, куда залез зонд Капранова, сделайте так, чтобы виновные были наказаны, а пострадавшие получили компенсации. Иначе ищите себе другого аниматора!

А ведь она права. И не пальцем в небо тычет. Я хочу, чтобы она приходила и говорила со мной во время операции, хочу, чтобы сидела здесь и кормила меня апельсинами. Именно она. Вот только так ли уж наш ангелок бескорыстен? Ну-ну. Мой доктор, пусть и ссылается на наркоз, а ситуацией пользуется вовсю и прекрасно осознает, что делает.

Поясню: вы сами знаете хоть одного мужчину, который не согласился бы выполнить условия женщины желанной, но не полученной? Да это же противоестественно! Выходит, я с высоты возраста отношусь к ее наивности с определенной снисходительностью, однако она далеко не овечка, и, кстати, грязно играет. Моя Жен Санна может быть сколь угодно милой, но это отнюдь не свидетельство невинности.

— Я вас понял. И учел… пожелания, — говорю.

Жен

Кажется, я перегнула палку. Вообще не понимаю, откуда взялся в голове этот ультиматум. С чего я решила, что ему нужна моя компания? Раньше — может быть, но теперь у него здесь всегда толпа. Я без него скучаю, но глупо было думать, что и он — тоже. Говорила же, что если мне влезть в душу — не отпущу, и так и вышло.

Его лицо уже начало приобретать выражение… Непривычно, будто теперь он и не мой пациент вовсе. Каждая операция отдаляет его от меня, возвращает к прежней жизни. Думаю, как только Кирилл окончательно станет похож на себя самого, я перестану чувствовать эту связь. Ничто не вечно.

От грустных мыслей отвлекает шум из коридора. Судя по количеству высунутых из палат носов, все, кто вообще находится в этом коридоре, озадачены. И картинка просто маслом: Капранов и Павла, как два пса, стоят, злобно наклонившись друг к другу, а между ними мнется перепуганная блондиночка. Она и краснеет, и бледнеет, и не знает, что ей делать. Кажется, мечтает провалиться сквозь землю.

— Часы в нейрохирургии пусть отрабатывает у кого-нибудь другого! — орет Капранов на Павлу. — Кому пациентов не жалко!