— Пожалуйста, чуть привстаньте.

Привстать… Рука и ноги в гипсе, тело не слушается. Мне должно быть ужасно больно, но этого нет. Препараты все украли. Все, кроме сладкого забытья. Видимо, она понимает, что я совершенно не владею телом, и сама просовывает одну руку под плечи, вторую — под поясницу, поворачивает меня на бок — большее, на что способна. Ее запах с едва уловимой ноткой духов проникает сквозь бинты на лице и достигает носа. Он намного слабее медикаментов, но такой приятный. На незащищенную марлевой тканью шею падает что-то мягкое, щекотное. Я поднимаю руку, чтобы понять, что это такое, и обнаруживаю прядь волос. Зачарованный сухой гладкостью кудрявых локонов, провожу по ним, пропускаю сквозь пальцы, заставляя ее вздрогнуть от боли. Спутались, наверное.

— Простите.

— Ничего, — шепчет она с усилием. Видимо, я тяжелый, и колебания ее груди при дыхании становятся тяжелее. Отвлекают.

Под ногами скользит ткань, когда безымянная помощница стаскивает с матраса простынь, ощущение весьма болезненное, хотя это очень странно, учитывая наличие гипса. А как зовут моего доктора? Неужели она тоже безымянная? Неужели я не помню и этого тоже?

Нет, помню. Жен. Язык лениво подворачивается, касается неба, а затем раскрывается, ударяя по зубам.

— Жен, — произношу вслух.

— Да? — спрашивает она, и я вдыхаю это слово. Глаза после операции не открываются, но это неважно, все равно бы не увидел.

— Нет, ничего, — говорю. — Это морфий разговаривает.

— Поняла, — кивает она, заставляя волосы на моей шее шевелиться.

— Повыше можешь? — резко и недовольно спрашивает безымянная.

— Конечно.

Но на самом деле не может: тянет меня ближе к себе, а не вверх, и наконец прижимает к груди. Ощущений становится слишком много, и что-то сладкое и дикое стягивает внутренности. Свободная от гипса рука прижата к ее бедру. Поворачиваю так, чтобы коснуться пальцами ноги сквозь халат и… брюки. На ней точно брюки.

— Еще повыше, — опять говорит безымянная.

— Я помогу, — говорю, обхватывая свободной рукой Жен за талию. Чувствую ладонью, как гнется ее узкая спина в попытке приспособиться.

— После операции нельзя напрягаться, Кирилл, — говорит мой доктор.

Мой доктор.

Когда безымянная заканчивает, меня укладывают обратно и начинают менять намокшие бинты на гипсе на ноге, но наркотический дурман превращает прикосновения в самую интимную из ласк. Каждое нервное окончание отзывается стократ острее, чем в обычной жизни. Волны полубреда раскачивают в разные стороны, и я уже не знаю, где реальность, а где ее нет.

Вспоминается газетный снимок весьма плохого качества. Родители однажды сказали, что Елисеевым стоило бы решиться на аборт, чем растить настолько больную дочь, и я обратил внимание. На фото она улыбалась и больной не выглядела вовсе. Сейчас, интересно, так же?

— У вас почти сошли синяки, — говорит мой доктор, касаясь пальцами живота, а мне мерещится, что это ее дыхание такое невесомое.

Точно в полубреду представляю, как она склоняется к моим губам и касается их, но знаю, что все лицо замотано и пытает меня не более чем воображение. Оно выдает желаемое за действительное, но на всех уровнях, и это сбивает с толку. В попытке проверить, мерещится или нет, хватаю ее за руку, веду по ней вверх, а затем со всей силой цепляюсь за рубашку. От неожиданности доктор делает пару шагов ко мне, но молчит, а мои пальцы уже гладят кожу над поясом брюк. Гладкую, бархатную. Если бы мог, я бы уткнулся в нее лицом, но вместо этого как завороженный вожу ладонью по ее телу. Рука устает, едва удается держать ее на весу, но я ни за что не отпущу. Ни за что! Я будто вижу, наконец. У меня здесь телевизор иллюзий.

— Перестань, — тихо говорит, впервые обращаясь на ты, но не стряхивая мою руку как что-то отвратительное. — Это наркоз так действует. Поспи.

Черта с два наркоз. Может быть, он раздвинул границы, избавив от шелухи условностей, но не более того. Ничего незнакомого я не испытал. Все уже было. Я с ней проделывал уже все. Просто не решался признаться.

И будто по заказу из коридора вдруг доносится:

— Пропустите! Я хочу, наконец, увидеть сына!

Вот теперь она резко отскакивает в сторону и накидывает на мои ноги одеяло. А я пытаюсь понять, что реально, а что — придумал. И правда ли явилась моя мать.

Жен

Мать Кирилла — Галина, кажется, — решительно залетает в палату и удивленно замирает на месте. Еще бы. На полу лужа воды, ваза, розы разбросаны, посреди этого бедлама стоит бестолковый врач, а ее сын, которого она — готова спорить — ожидала увидеть в куда лучшем виде, опутан бинтами и гипсами, как египетская мумия. Благо она хотя бы не знает, что случилось минуту назад. Кстати, и я тоже не знаю. В чем дело? Это был совершенно непозволительный уровень интима с пациентом, и он может лишить меня работы. Но что я делаю? Я просто стою как вкопанная и позволяю себя касаться. И если Кирилла оправдывает морфий, то я без оглядки бодро топаю по пути саморазрушения. Ох, Женька, ты уже столько всего испортила, хоть в порядке разнообразия соберись!

— Кира… — восклицает мать Харитонова, прижимая руки к губам и обналичивая домашнее прозвище взрослого и серьезного мужчины. — Боже мой, сынок…

— Мам, я в сознании и прекрасно тебя слышу, — бурчит пациент.

Его голова перебинтована и так с ходу не разберешь, не спит ли, поэтому уточнение отнюдь не лишнее. А она порывисто усаживается на кровать и обнимает сына. Скучала. Глупо было бы думать, что нет. Нужно позволить им побыть наедине, только сначала придется навести порядок. Начинаю собирать розы. С тряпкой кого-нибудь пришлю позже. Только бы от этой семейки подальше.