— Вы что делаете? — спрашиваю.

Вот тогда он немного отстраняется.

— Пытаюсь определить, сколько вы выпили и можно ли вам доверить эндоскоп. А вы что подумали? — хмыкает, однако за реакцией следит.

— Встанете вы на цыпочки или нет.

— Да, обработка Капранова чувствуется, — кривится Власов и вот теперь отступает. А меня такая быстрая капитуляция разочаровывает. — Кстати, помнится, что-то подобное я вам уже предлагал. Хотите удовлетворить свое любопытство — сначала со своего пьедестала спускайтесь!

Ауч. И вау. Это честно. Знающий себе цену мужчина пригласил девушку на свидание и, получив отказ, не собирается подставлять вторую щеку. Что ж, я понимаю, это естественно. Если я хочу, чтобы у нас что-то было, то должна сделать шаг навстречу.

Как и следовало ожидать, эндоскопия ничего не выявила, Власов позубоскалил о влиянии перестраховок на личное время пациентов, но наш пациент претензий не предъявил. А раз так, то невиновны.

Мой телефон начал разрываться еще во время процедуры, но поскольку засовывать человеку в горло трубку, параллельно болтая по мобильнику — моветон, пришлось оставить Вадима в неведении относительно происходящего. Вообще я сегодня настоящий расхититель времени! Таких обычно с огромным удовольствием сжигают.

Мой сегодняшний бодигард, как оказывается, дожидается уже в больничном коридоре. Но только я делаю шаг к нему, как:

— Доктор Елисеева, — останавливает меня Власов. — Вы знаете, что по итогам курса лекций, которые я читаю для ординаторов в вашей больнице, грядет зачет?

— Нет. А что будет?

— Вот именно. Это зачет по хирургическим швам. Так получилось, что я не сторонник односторонней теоретической подачи, а у вас, насколько мне известно, не хватает часов в общей хирургии.

После двух месяцев реабилитационного периода у меня везде часов не хватает. Даже в нейро. Уже просила отложить переаттестацию, но все равно рискую потерять целый год академа. А у меня его, черт подери, может и не быть.

— Послезавтра по просьбе Мельцаевой я провожу операцию у вас в больнице, могу взять вас ассистировать и показать один из швов.

— Конечно, с удовольствием.

Он кивает так, будто моей ответ его совершенно не интересует. Хотя я уверена, что это чушь.

— Значит, до послезавтра? — спрашиваю, вынуждая еще раз взглянуть на себя.

— До послезавтра, — кивает сухо.

— Легкой вам смены. И спасибо за помощь в таком странном деле.

— Не привыкайте особо. В следующий раз номер не пройдет.

Что ж, если от тебя ждут ухода, остается только уйти. Плюс, я уже достаточно потрепала нервы Вадиму. Он сидит на одной из лавочек и выглядит так, будто ото сна его спасает разве что честное слово. Бедный, весь день проработал, а тут еще ночью по всему городу носится, дабы проследить за дочерью друга. Даже более молодого Власова ночные бдения потрепали, а уж Вадима тем более. Нет, надо было позвонить этому придурку с паспортом, и пусть он расхлебывает. Сполна заслужил!

— Прости, что так долго, — присаживаюсь рядом и ласково глажу Вадима по плечу.

В детстве я его звала «дядя Вадик», но мама каждый раз после этого начинала безудержно хохотать. Однажды ему это надоело, и мне было велено звать его просто по имени. Мама тогда очень извинялась, но на нее все равно обиделись. Хотя я, например, понимаю. Молодость — состояние души, такие люди, как Вадим, не рождены быть дядями. Одна его история чего стоит: копом он не пропускал ни одной авантюры, в результате чего его попросили написать заявление на увольнение по собственному желанию. После этого Вадима понесло в другую крайность, он связался с моим отцом и возглавил отдел безопасности. Хороший, толковый парень, и копом, уверена, тоже был неплохим, но если ты по натуре Индиана Джонс, агентом Смитом прикидываться бесполезно (тот, который из Матрицы).

— Давай рассказывай, — велит Вадим.

Коротко пересказываю ему суть нашего с Григорием диалога, пытаюсь подретушировать угрозы, но после парочки наводящих вопросов и капельки разъяснений оказывается, что все еще хуже, чем я предполагала. Вадим обрисовывает итоговую картину: Яну несколько раз дадут по шапке, за мной будут приглядывать, начнут отлов предателей и мятежников, да и вообще не женского ума это дело. Режь себе людей, в дела вершения судеб человеческих не лезь.

— Нет! — наконец перебиваю. — Отца волновать не вздумай. Он должен поправляться, а не бегать с топором за неверными! Не мальчик уже. Это я тебе как врач говорю. Не шучу, Вадик!

— Он разумный.

— Он мужчина. Геройствовать возьмется как нечего делать. Знаю я вас!

— И что ты предлагаешь? — усмехается Вадим весьма жестко. — Если кто-то узнает, что мы действуем тайно, чтобы «не волновать папу», — передразнивает он мои интонации. — То этот кто-то первым переметнется к Григорию.