А что будет дальше? Кирилл продолжит работать в центре, встречаться там со мной. Столкновения, намеренные и невзначай, нервы на пределе. Неделя пройдет, потом месяц. Объявится новая Алиса, благотворительный вечер, что-нибудь еще — и мы обязательно столкнемся в выбивающей из колеи обстановке, и, прости Господи, боюсь, что все повторится.

Как вариант остается уволиться, но слова «пап, прости, я прошляпила единственный шанс получить место в испытательной группе, переспав с женатым мужчиной» навряд ли станут для отца достаточно весомым аргументом моих поступков. А затевать войну с близкими по причине собственной безответственности я не готова. Приходится надеяться лишь на себя. Я смогу. Должна!

Временно укротив приступ паники, перевожу взгляд на Кирилла. Он чему-то улыбается, потирая пальцем губы. Вспоминает поцелуи? Мне кажется, что он вспоминает наши поцелуи.

— До встречи, Жен, — наконец, произносит.

Раздается щелчок центрального замка.

Кирилл

Сидя за круглым столом в кабинете отца среди директоров фонда, я очень пытаюсь сосредоточиться на речи докладчика, но получается плохо. Один из менеджеров, обливаясь потом, вещает о задержках с поставками материалов, а я его не слышу— то вспоминаю тело Жен в моих руках, то придумываю правильные слова для Веры.

Думал взять билет на самолет так скоро, как получится, но дозвониться до жены не смог, и теперь весь день как на иголках. Не хочу ей лгать. Не хочу делать вид, что все еще надеюсь полюбить ее снова. Или вообще полюбить.

Любил ли? Не знаю. Мы так давно не были по-настоящему вместе, что многое уже забылось. Знаю только, что женился по собственной воле, хотя родители сыграли в этом не последнюю роль. Они выказывали мягкое, но однозначное неодобрение любой другой девушке, с которой я знакомился. Грамотный ход: осознание, что в нашем доме рады только Вере, пришло довольно быстро; а когда я понял, что она поступает со мной в один университет, был уже достаточно взрослым и ответственным, чтобы просто улыбнуться и восхититься коварством старшего поколения. В общем, наш брак был делом настолько же предрешенным, как восход солнца по утрам. А сейчас вместо Гамлета («быть или не быть») в игру вступает Герцен («кто виноват?»).

— Кстати, Кирилл Валерьевич, как дела у девочки, больной раком мозга? — спрашивают у меня, стоит отцу отлучиться из зала ради телефонного звонка.

Мрачнею. Алиса — еще одна больная тема. Я так хотел ее подбодрить (час метался по номеру, подыскивая утешающие слова), а она не стала со мной разговаривать. И ощущение такое, будто я ее предал, будто можно было сделать что-то еще…

— Операция оказалась невозможной, — отвечаю сухо, но вместо ожидаемых сожалений вижу в глазах триумф. Будто они спорили, облажаюсь я или нет.

— Вы же говорили, что нашли для нее отличного хирурга, — напоминают мне весьма бестактно.

— И он отказался браться за настолько тяжелый случай. Решил, что гуманнее позволить ребенку пожить.

— Понятно. Бесполезный народ эти врачи. Столько шуму, а толку… — пренебрежительно фыркает собеседник.

— Правда? — спрашиваю ядовито. — А мне так не кажется, ведь я все еще стою перед вами.

Неужели я так остро реагирую только потому, что разговор косвенно затрагивает Жен? Да черт возьми, какая мне разница, что думает горстка напыщенных хмырей? Нравится им перемывать кости людям, которые спасают их жизни? Ну и пусть. Сам всего несколько часов назад пытался вынудить Капранова сделать операцию, будто это то же самое, что сложить столбец цифр в экселе.

Инцидент сходит на нет благодаря возвращению отца, но внезапно я задаюсь вопросом: а насколько сильный придется держать удар, когда место моей спутницы займет девушка, от нашего мира далекая? Просто точно не будет. С другой стороны, я и так слишком долго плыл по течению. Есть вещи, за которые стоит бороться.

Отец просит меня задержаться после собрания. Он человек весьма суровый, порой даже черствый, но в проницательности ему не откажешь, и то, насколько пристально он следил за мной во время встречи, не настораживает. Понятия не имею, о чем пойдет разговор. У нас всегда тысячи нерешенных вопросов, казалось бы обсуждать можно вечно, но поскольку мне есть что скрывать, неизвестность немного давит.

— Что случилось с Алисой? — весьма предсказуемо начинает отец, ослабляя безупречный узел на галстуке. Это означает, что с официальной частью покончено, и до конца дня он намерен заниматься текущими делами. — По телефону ты был весьма немногословен.

Еще бы. Когда он позвонил, я стоял под струями воды и представлял рядом Жен… Приходится моргнуть, чтобы отогнать эти воспоминания. Благо отец в этот миг на меня не смотрит: снимает телефонную трубку и просит секретаря принести нам чай. Отмечаю, что просьба матери снизить дозы кофеина не прошла мимо…

— Опухоль оказалась слишком велика, — отвечаю все так же сухо. Вдаваться в подробности случившегося совсем не хочется, да и отцу они наверняка без надобности. Сейчас мы говорим не о благополучии девочки.

— А это нельзя было выяснить до того, как местечковый главврач уведомил о наших намерениях СМИ?

— Сначала врачи были настроены оптимистично…

— А потом начались хирургические перестраховки. Логично и естественно, — перебивает он скучающим тоном. Злится, что столько времени, денег и репутации потрачено впустую.