Обычно на меня все так и глядели: свысока. Каждый благополучный человек уверен, что без благодатной почвы не может вырасти ничего стоящего. Да, так и есть, но они-то чем лучше? Право задирать нос надо заслужить. А по-настоящему хорошие люди себе такого не позволяют. Если, конечно, их не довести до ручки.

Я довел.

Жен

Он курит уже двадцать минут, а я все еще жду ответа. Чертыхнувшись, вскакиваю с дивана и рывком распахиваю балконную дверь.

— Еще минута, и начну брать арендную плату, — сообщаю.

Как ни странно, Арсений не упрямится, покорно заходит в квартиру и даже вытирает полотенцем вновь намокшее от дождя лицо. Обувь снимает — уходить не спешит. Зная этого парня, я думала, что он к двери рванет с низкого старта. Однако ошиблась. Стою теперь и удивленно разглядываю босые мужские ноги, утопающие в длинном ворсе моего ковра. Едва ли не более впечатляющее зрелище, нежели прилипшая к телу мокрая футболка. Потому что это необычно, по-домашнему. И так болезненно желанно, даже если и ложь.

— По-моему, я заслужила объяснений, какими бы они ни были. Давай разберемся с одним единственным вопросом: чего ты от меня хочешь. Не надо мне морочить голову, звонить, приезжать ночами. Я столько раз слышала всякие «возможно», что потеряла способность реагировать на них адекватно. Меня задолбали загадки и иллюзорные ожидания. Просто скажи, как есть. Я выдержу любую правду. У меня по этой части огромный опыт.

— Правду хочешь? Серьезно? — хмыкает он. — Ничего у нас не выйдет. Я с твоей болезнью не смирюсь. Это не пустые слова. Я пробовал.

— Пробовал что? — глупо переспрашиваю. — Смириться с моей болезнью?

— Не твоей, — отмахивается.

Таким я Арсения не видела никогда. Настоящим. Без масок, если угодно, стен и прочих пошлых сравнений, на которых люди внезапно помешались. Просто позволившим себе довериться. Ненадолго. Думаю, утром он пожалеет о своем поведении, об откровенности. Или проклянет день, когда черт его занес в судьбоносную подворотню, но я себе эту слабость позволю. Я должна узнать все. Чтобы уснуть без тревог и печали. Если хочешь заживить рану, сначала будь добр разрезать кожу и выдавить гной.

— Круто, что ты не из тех, кто вынюхивает информацию вместо того, чтоб спросить, но сейчас я был бы не против твоего ковыряния в прошлом без моего участия, — фыркает. — Видишь ли, у меня была сестра, — говорит, заставляя меня удивленно моргнуть. — Полина. В смысле настоящая сестра, без всяких хреновых клятв типа вместе до гроба, ведь мы одни в этом чуждом мире и бла-бла-бла. Она была мне родной по крови, старше меня на три года. Помнила мать и тот день, когда та померла, а нас отдали в приют. Может, в этом и дело, но Полька всегда была со мной рядом. Хорошая девчонка, правильная, лучше всех. В смысле была лучше всех. А на меня совсем не похожа. Глаза там, волосы одинаковые, но не по характеру… — Пауза. — В отличие от меня, она никому не желала зла.

Однажды ее даже выбрали для удочерения. Приглянулась каким-то мамашке с папашкой недоделанным, и, хоть подыхайте, все — берем. Из приюта обычно хотят забрать совсем мелких. Подросшие сиротушки слишком озлоблены, и возиться с ними, перевоспитывать, в придачу опасаясь бракованных генов, никому не охота. Но Полинку вот выбрали. За характер, за глазенки доверчивые. Только она не обрадовалась — со мной не хотела расставаться. И, чтобы уж наверняка отстали, ударила потенциальную мамашу. Потом неделю переживала, почти ни с кем не разговаривала, а вокруг шептались, что из ума выжила.

Его слова доходят до меня очень медленно, против воли окидываю его взглядом с ног до головы, будто впервые увидела. Сжатые в кулаки ладони в карманах джинсов, на руках выпирающие вены, мышцы развиты, но не так, как у бодибилдеров или любящих покрасоваться мальчиков… по ним одним можно легко предположить, что у него в жизни было много драк. А еще его лицо… даже когда Арсений говорит о сестре, оно не становится мягче. Видимо, дерьмо не просто случается, оно остается с нами до конца жизни. В жестах, манерах, привычках, отношениях с людьми. Плохое всегда помнится легче, въедается глубже, оно определяет нас больше, чем радость.

— Приют — странное место, — тем временем продолжает Арсений все так же спокойно. — К определенному возрасту начинаешь врать, делать вид, что не хочешь в семью, но какая же это брехня, инопланетянка. И знаешь, что не возьмут, а все равно вглядываешься в лица приходящих, надеешься. Не надо любви, не надо отношения, как к своим, — просто чтоб хоть кто-то взглянул не как на отброса, поверил в то, что у тебя есть нормальное будущее.

У меня такой человек был — Полина. Если бы она тогда ушла, я бы связался с теми же компаниями, что и остальные приютские, отсидел бы пару сроков, а то и помер уже в какой-нибудь подворотне. Но она у меня была, она в меня верила, она мне помогла понять, что я чего-то да стою.