В тусклом сероватом свете коридорных ламп Капранов выглядит на десять лет старше, чем утром, но щадить его я не собираюсь. Что они сделали? Почему радость сменилась надрывными рыданиями?

— Что произошло? — спрашиваю. — Что с Алисой?

— Ничего, — пожимает он плечами. — Мы ее зашили.

Что? Зашили? Что это значит? Я настолько обескуражен, что не в состоянии переварить новость.

— Я не понимаю…

— Ей нельзя помочь, Кирилл Валерьевич. Слишком поздно. Ее опухоль неоперабельна, мы даже не приступили. Через несколько дней пациентка отправится домой.

— Умирать?! — спрашиваю намного громче, чем стоило бы.

Проходящая мимо медсестра качает головой, ведь я определенно нарушаю этику этого треклятого места, но осуждение не помогает мне успокоиться, скорее наоборот.

— Да, — говорит он просто.

— Это негуманно! Просто взять и зашить человека… ребенка! Ничего не сделать! Почему вы даже не попытались?! Она же…

В следующий момент он хватает меня за грудки и притягивает к себе, точно в попытке отрезвить.

— Вы — не врач и не вам решать, что гуманно! Сегодня утром я был уверен, что вырежу что угодно, но это вранье. Не вырежу. У врача не может быть спонсоров и давления масс — не вздумайте отрабатывать на мне свои трюки! Мы не бойцы на ринге. Пациент — вот кто имеет значение. Можете рассказать мне, какое бессердечное я чудовище, но я хирург, а не мясник, и оскорбления богатенького наследника, который понятия не имеет, что такое врачебный долг, как-нибудь переживу. Идите и суньте голову под холодный душ — остыньте.

Но в фокусе моего внимания уже оказывается совсем другое. Где Жен? Я увидел всех, кроме нее.

— Где она? — спрашиваю, будто Капранов может догадаться, о ком я спрашиваю.

И он догадывается.

— Ради Бога, Харитонов, оставьте ее в покое. Не пудрите ей мозги. Она хорошая девчонка, до абсурда правильная и честная. Вы так хорошо начали эту поездку, вот и продолжайте в том же духе.

Эти слова точно пощечина. Будто весь мир уже в курсе происходящего, и в отстающих только я.

— Я спрашиваю: где она? Вы оставили ее с Алисой! День за днем все больше привязываться к девочке, которая в конечном счете умрет!

— За такими вещами я слежу, — сухо отвечает Капранов. — Елисеева достаточно квалифицированный сотрудник, чтобы не рыдать в ванной из-за каждого умирающего ребенка. У нее были десятки пациентов, которых не спасти. Она привыкла действовать как надо и говорить, что надо. И не только пациентам. Это она отговорила меня оперировать Алису.

Его изворотливые ответы ужасно раздражают. Куда делась его обычная прямолинейность? Или, как дошло до неприятной темы, на поверхности оказались совсем иные качества?! Пусть кормит своей долбаной философией кого-нибудь другого. Кто оценит. Должно быть, Жен сейчас с ума сходит из-за случившегося, ведь история Ириски — ее собственное зеркало.

— Где. Она, — требую.

Капранов цокает языком, а затем быстро-быстро говорит:

— Я отправил ее в отель отдыхать. Ответственность за решение в операционной не на ней, и я взял неприятную часть на себя. Харитонов, только не делайте глупостей!

Но у меня их целый комплект. Через три квартала я вспоминаю о том, что сто грамм коньяка — не та доза, после которой стоит садиться за руль, и бросаю педаль газа. Не хватало еще заголовков по типу «меценат был пойман на превышении скорости в состоянии алкогольного опьянения». А минуты текут бесконечно долго. Пытают. Мне снова и снова вспоминаются полуприкрытые от наслаждения глаза Жен, когда она делает первый глоток кофе. Восхитительное зрелище, не знаю, как удержался от того, чтобы выбить из ее рук чашку и заменить напиток своими губами. Это здоровее. Все, что бы я сделал с ней, невыносимо здоровее чертова кофеина, который разрешен не больше бессонных ночей. А вдруг из-за него ей сейчас уже стало плохо и ничего не поделать?

От бессилия ударяю руками по рулю и снова разгоняюсь.

— Жен, — зову, стуча в дверь ее номера.

Однако ответ отсутствует. И изнури ни шороха. Но я точно знаю, что она там. Чувствую. С некоторых пор я чувствую все, что связано с этой женщиной. Слышу ее запах, ощущаю тепло ее тела, узнаю голос, даже когда вокруг галдят другие. И сейчас я точно знаю, что она там, внутри.

— Жен, — снова зову я. — Откройте, пожалуйста. Вы ведь там!