И тут меня посещает совсем не радостная мысль: я могу надеть платье, которое сделает меня идеальной, обвешаться украшениями, точно елка, но все это бессмысленно и пусто. Я потеряла ориентиры и не знаю, что делать, а ей ничего подобного и не нужно. У нее уже все есть. Мужчина мечты и уверенность в безмятежности будущего. Она не думает обо мне: вероятно, даже не знает. Для нее я никто. И пока я борюсь за вежливость и улыбку с подступающей к горлу горечью, она искренне радуется и держит под локоть Кирилла. К чему еще ей стремиться? Она может ездить в Германию, не присутствовать во время лечения мужа, не знать, что я целовала его в лифте, но при этом оставаться той самой. Единственной.

— О, Евгения Александровна, Александр Сергеевич, — зовет Кирилл, заметив нас. От такого чопорного обращения я вздрагиваю. Каждую букву проговорил, не хуже телевизионного диктора.

Замечаю, что Харитоновы-старшие тоже оборачиваются к нам, но куда менее радушны. Что ж, я бы тоже легко прожила без них.

— Познакомься, Вера, это доктор Елисеева, о которой я тебе рассказывал. Я ей многим обязан, — обыденно произносит он.

— Спасибо огромное, — кивает Вера. — Да я наслышана о том, что именно вы вытащили Кирилла из-под обломков, а потом поддерживали на протяжении всего лечения.

Говоря это, она даже руку к груди прижимает. Искренняя благодарность? Я с трудом сглатываю ком в горле. Если мне нужно было подтверждение равнодушия Кирилла — оно только что состоялось. Он рассказал обо мне своей супруге. Боже, неужели мне померещилось все его особенное отношение? Черт, я ни в коем случае не претендую, брак — это серьезно, навсегда и так далее, но хоть легкая искорка интереса… почему я не могу рассчитывать даже на нее? Неужели теперь придется намеренно избегать Харитонова на работе, пока боль не пройдет окончательно?

Кирилл

Речь и ступеньки. Двойное проклятье. Еле взобрался на сцену, а затем чуть не провалил выступление. Возможно, самое важное в жизни. Никогда не страдал косноязычием, но сегодня фразы пришлось из себя выдавливать. Старался не думать о случившемся, не вспоминать, но под обломками здания погибли не только посторонние люди: мои знакомые — тоже. И сегодня здесь их родные. Они заставили вспомнить все, что случилось тогда: боль, непонимание, темноту и один единственный голос, который вел к свету долгие недели.

Я бы хотел залиться соловьем, расписать, насколько сильно сочувствую семьям погибших, но раньше, говоря подобное, я никогда не оказывался на месте жертвы сам. Нет звуков, способных передать тот страх и отчаяние. Слов тоже нет. Да и если бы нашлось достойное описание чувствам, люди бы не вылезали в реальный мир из книг.

Заметно прихрамывая, продираюсь сквозь толпу в сторону уборных. Я очень старался держаться молодцом, но силы закончились; боль настигла и отказывается покидать. Хочется забиться в угол, чтобы переждать, отдохнуть подальше от людей. Сначала я думал укрыться в туалете, но потом прошел чуть дальше и обнаружил совершенно пустой коридор около подсобных помещений. Наплевав на все, уселся там прямо на пол — решил поберечь силы.

Слишком много испытаний на прочность. Оценивающие мое состояние партнеры отца, воспоминания о трагедии, знакомство Жен с Верой… Да, последнее я вынужден поставить в этот же ряд. Это как столкновение миров.

Каждый мужчина испытывает шок, когда разные части его жизни пересекаются, а здесь — реальность и фантазии в одной пробирке, и я понятия не имею, что с этим делать. Обещал себе избегать Жен весь вечер, но этого не потребовалось — она сама затерялась в толпе, болтала со знакомыми, улыбалась. А на нас — ноль внимания.

Старался вести себя так же, но, Боже, как она изумительна сегодня. Платье на ней невероятное. Черное кружево, расклешенная, тяжелая многослойная юбка, а ниже лучше взгляд не опускать вовсе, но разве удержишься? Я никогда не оказывался в такой глупой ситуации…

— Нет, нет, Капранова здесь нет. Я понятия не имею, где он. Да, хорошо. Вызывайте, если что, — слышу из-за угла и холодею. Кое-кто легок на помине.

С трудом, держась за стену, поднимаюсь на ноги. Только бы Жен шла не сюда. Нечего ей здесь делать… Но она уже показывается из-за поворота. Из-за телефона замечает меня не сразу, но, подняв голову, застывает как вкопанная.

— У моего пациента инсульт, — говорит зачем-то. Пытается оправдать свое появление?

— Мне жаль, — выдавливаю и удивляюсь тому, насколько непослушен мой голос.

Несколько секунд мы смотрим друг на друга, медленно переваривая мысль, что стоим в этом коридоре наедине. В приглушенном свете ламп мир уходит на второй план, оставляя в фокусе только женщину напротив. Нас разделяет всего несколько шагов. В их преодолении нет никакой сложности, но они слишком опасны. Боюсь, стоит мне прикоснуться к Жен, как все пойдет к черту: и трудовая этика, и конфликт интересов с ее семьей, и, черт меня дери, моя семья… и Вера. Может быть, это длилось бы недолго; может быть, Рашид прав, и не существует страсти, которая бы стоила потери контроля над собственной жизнью, и чувств таких тоже нет, но сейчас так совсем не кажется.