Юноше вернули коня, на котором вез Нээле в монастырь и ехал обратно. Когда вернулся в Срединную, хотел возвратить его Лайэнэ в счет долга, но молодая женщина отказалась наотрез. Тогда отдал его в крепостные конюшни — самому-то теперь зачем; а вот, снова свиделись.

Как родному обрадовался, обхватил руками рыжую морду, прижался щекой к щеке. Пусть ничего не понял конь, но все же товарищем был по страшному тому пути, хоть и застал лишь самый конец. И таким же товарищем — в дороге с севера обратно, уже вовсе не страшной, но ведущей, как думал, к смерти.

Конь стоял смирно, он, кажется, тоже был рад.

**

В монастыре Черного Дерева становилось все многолюднее с каждым днем. Беженцы шли, монахи кротко принимали всех, но скудность припасов становилась уже ощутима. Земли эти были безопасны, но люди не хотели уходить — не рухэй боялись, а голода в заснеженных предгорьях. Так рассуждали — наверняка в окрестных деревушках приветили уже всех, кого могли, и как долго еще придется брести на юг?

Старосты и заезжие чиновники в северных округах пытались считать пришлых, но число их постоянно менялось, а преградить им путь было нечем.

Монахи вздыхали, подзывали беженцев и вели за стены, собирать хворост, кедровые шишки. Без монахов ходили ставить силки на мелких птиц, пытались ловить рыбу в местном озере, но она дремала подо льдом, редко поднимаясь к поверхности.

Нээле, как и все женщины, помогала в хозяйственных нуждах. Больше не рисовала — не до того было. У нее вырос нежданный хвостик, мальчик-сирота по имени Муха, черный и верткий. Следить за ним приходилось, чтобы рыбачить не убегал. И без того один несчастливец уже провалился под лед, достали, но умер вскоре…

И брат Унно не возвращался. Может, где заплутал, а может, съела его та тварь из пояса, и святые знаки не помогли.

Страшно…

Молилась теперь с особым рвением — о Лиани, о брате Унно, о беженцах и о всей Хинаи. По-прежнему наведывалась к фигурам Опор, но они стояли, молчаливые, порою заснеженные, и, кажется, не очень-то слышали…

— Я убегу на войну, — говорил Муха. — Вот только потеплеет.

— Тогда война кончится, — отвечала Нээле, всё замирало в груди — кончится ли?

Черный мальчик угрюмо замолкал. Он считал, что это будет несправедливо. Хорошо, конечно, для севера, но он сам так и останется ничтожным беглым крестьянином. И, когда все закончится, его вернут в родную деревню или отправят куда похуже.

Нээле привиделось, что на стены, за которыми они находились, заброшены лестницы, и со всех сторон лезут коренастые проворные воины в темной, подбитой мехом одежде. Это не крепость, невелик труд пробраться в монастырь. Горы будто придвинулись, и дохнуло холодной влагой, словно большое озеро с севера тоже стало намного ближе.

Повинуясь порыву, девушка обняла Муху, который как раз заговорил было — возмущенно и яростно доказывая, что он уже воин.

В эту ночь ей снилось странное. Темный коридор, по которому она несла свечу, и сама была этой свечой. Потом ее, будто из тепла на мороз, выбросило на высокое поле, протяни руку — и неба коснешься. Бесчисленное множество глаз наблюдало за ней, и холодно было от этих взглядов, хоть и росла повсюду шелковистая трава. Спускаться, думала Нээле, а небо смеялось над ней — разве не сюда ты хотела? Дальше пойдешь?

Пойду, сказала она. Только куда…

А мы покажем, отвечали незримые глаза.

Нээле проснулась от собственных рыданий, и долго не могла успокоиться. Ничего вроде страшного не было в этом сне, но хотелось забыть, какое оно, небо — не ласковое, полное добра и блаженства, а требовательное, всезнающее, жестокое.

Лежала в постели, не решаясь пошевелиться — а одеяло слетело наполовину, и вскоре совсем замерзла.

Но, только услышав под окном голоса, встала, прислушалась.

Мэнго, железный вепрь, вновь победил — его войска заняли долину, окружили крепость Трех Дочерей.

Отряды Вэй-Ши прошли недалеко от крепости Тай-Эн-Таала, миновав все посты разведчиков. Несколько дней войско сопровождала стая волков — странным было такое поведение для зверей, но, видно, оголодавшие в холодную пору, волки надеялись хоть чем поживиться. Не удалось, напрасно выли, обращаясь к луне — ночное солнце услышать их не захотело.

И когда злым местом прошли, руслом мертвой реки, где из нанесенного снега торчали валуны, на зубы похожие, рухэй тоже не потеряли ни человека, ни лошади. А ведь готовы были, что кто-то останется здесь, как случалось всегда. Давно высохшая река забирала свое — неважно, зверь ли на человека бросался, падал на голову камень или сердце прихватывало.