До ущелья Сокола был день пути, и ночевать пришлось бы у выхода из него. Энори и спутники проехали мимо белой стены, вершину которой закат окрасил розовым. В конце спешились; распадок предстояло как следует осмотреть, понять, заходили сюда разведчики или нет. Следы на снегу попадались во множестве — лисьи, заячьи, птичьи. Ни одного человечьего.

— Здесь не было никого, — сказал Энори — слегка отстраненно, будто вынужден был тратить время на пустяки. Две поджарые хищные тени следовали за ним, легкие даже в зимней одежде.

— Наши следы скроет поземка; их можно будет найти, если как следует присмотреться, но все знают — ущелье непроходимо.

— Возвращаемся, — велел один из рухэй. — Если нам придется ночевать возле этой трещины, я предпочту делать это на своей стороне.

Другой ничего не ответил: ущелье пользовалось недоброй славой. По ночам здесь слышали плач — в горах он раздавался во многих местах, где лежали кости погибших и непогребенных, но тут голосов звучали десятки.

Когда огонь охватил тонкие прутики, весело заплясал на сухих толстых ветках, ветер, и без того слабый утих совсем. Легкий звон почудился в воздухе, будто меж деревьями натянули тысячи тонких струн с мельчайшими колокольчиками.

— Слышишь? — сказал один из рухэй. — Они просыпаются.

— И мы не сможем заснуть всю ночь… Но что делать, если нас послали сюда.

— Ты не боишься? — спросил первый у Энори.

— Там никого нет. Ветер в ущелье.

Мужчина прислушался, сказал чуть свысока:

— Я не раз слышал плач погибших в горах. Нам еще повезло, что сейчас он не так близко отсюда…

— Там никого нет.

— Так или иначе, я замерз и выпью горячего, — пробормотал второй, зачерпывая берестяной миской бульон из подстреленного зайца. Товарищ присоединился к нему, то и дело прислушиваясь. Но оба были опытными воинами и убивали людей — то ли звон, то ли плач пугал и настораживал их, не мешая всерьез.

— Пожалуй, я все же посплю, — сказал вскоре один, сооружая себе ложе в снегу. — Ты покарауль, разбудишь потом. Товарищ его согласился, и какое-то время противостоял лесу и ночи, но вскоре сон сморил и его.

Энори остался один, и какое-то время с грустью смотрел на опадающие в пепел огненные языки. Потом достал и куртки женский гребень: вспыхнула россыпь камешков.

— Выходи… Тебя не было слишком долго.

Женщина склонилась к огню, нехотя подсовывая в него веточки. В аккуратной высокой прическе камни поблескивали искрами. Круглолицая, ухоженная, не понять, хороша или нет: сквозь мягкость черт просвечивало хищное, острое. Ей подходило платье — черные пионы на розовом.

Не сразу вновь обратился к ней. А она сидела, то кутаясь в шелковый свой наряд, словно тот мог согреть среди снега, то едва ли не сбрасывала его с плеч — никак не могла понять, чувствует жару или холод, или совсем ничего. Тонкие пальцы с острыми ноготками впивались в кожу, оставляя быстро исчезающие царапины.

— Мне неприятно возиться с огнем.

— Придется. Теперь ты принадлежишь мне.

— Это мое несчастье.

— Поздно об этом думать — надо было проявить больше ловкости, не отпускать девочку там, в холмах.

Женщина поджала губы; напоминание о неудаче, даже произнесенное мягким тоном, ранило — и то, что она не была живым человеком, помехой не стало. Она сказала другое, глянув через плечо:

— Эти люди спят.

— Да.

— Убить их?

— Зачем?

— Я голодна.

— Не настолько, и скоро получишь много. А с ними мы вместе вернемся в лагерь, они ничего не запомнят, кроме того, что я хорошо знаю дорогу.

— Ты сделал так, что оба уснули.

— Это легко. И лучше для них — пусть отдохнут, — Энори прибавил задумчиво: — Они пытались слышать голоса мертвых с той стороны, где тихо, но сейчас умершая сидит среди них, и они никогда о том не узнают.

— Ты слишком многим позволяешь жить. Даже мне, — тускло рассмеялась женщина.

Голос ее был пылью — слежавшейся, плотной, издали похожей на мягкую ткань.

— Как тебя звать? — спросил.

Она не ответила. Энори повторил вопрос, будто спрашивал в первый раз.

— Мое имя давно мертво, — сказала она неохотно. — И тем более не тебе его знать.

— Я же должен как-то обращаться к тебе.

— Здесь нет других, и никогда не будет, пока мы наедине. Не пытайся изображать учтивость.

— Как знаешь… Твое имя, наверное, часто называл муж, даже будучи мертвым?

Ее лицо закаменело.

— Я буду звать тебя Яаррин. Красный цветок…

Она все-таки оставалась женщиной, и любопытство не вытравила даже смерть:

— Почему?

— Красота и кровь… все это ты.

— Не ври, что считаешь меня красивой, — усмехнулась женщина.

— Я видел многих гораздо лучше, — легко согласился он. — Живых. А еще… среди моих цветов были и хищные. Часть их — невзрачные, не привлекут внимания, но если вглядеться, насколько они совершенно устроены для убийства, понимаешь, как хороши.