— Прошу извинить эту немощную оболочку, — насмешка над собой проскользнула в голосе. — К следующей встрече я буду уже молодцом.

Пожелав ему всяческих благ и поблагодарив, гость покинул дом. С Рииши, поразмыслив, решил не встречаться — пусть тот побудет с отцом.

Рано утром, едва небо порозовело, Аори собрался навестить своих подчиненных. Для начала городских мастеров, до Срединной сам понимал — сейчас не доедет.

— Не стоит ездить, — встревожилась жена: ее не будил, сама встала, заслышав отзвуки сборов, — Ты еще нездоров.

— Женщина, причем тут мое здоровье! Люди в оружейных не смыкают глаз, валятся без сил, а я буду прохлаждаться под родной крышей!

— Пусть едет сын, его тоже уважают.

— У него своя забота, его дожидается север или Ожерелье, куда повелят, вот-вот будет очередной голубь с приказом. И что ты так побледнела? Я много лет воевал с этими хорьками, теперь его черед.

— Он теперь один у нас…

— И это значит, должен исполнять свой долг еще усердней! Жена, не заставляй разочароваться в тебе на старости лет.

Женщина быстро смахнула слезинку, улыбнулась деревянными губами. Ладно хоть не забираться в седло уговорила — так-то и носилки у Аори отвращения не вызывали, просто соскучился по езде верхом за долгие дни.

Носильщики подхватили дощатый короб, колыхнулись лазурные занавески с сойкой-гербом. Направились по дороге в сторону южной стены, Нефритовых ворот, где неподалеку были оружейни Осорэи. Раннее утро было, иней укрыл дорогу, а в богатых кварталах немного ранних путников было — следы носильщиков и двух провожатых чуть ли не первыми легли на снежное полотно. А когда скрылись люди, с ветки слетела сойка, запрыгала по следам.

Он не вернулся вечером, как собирался — остался ночевать в оружейных. А незадолго до полудня прибежал слуга со страшным известием. Так и не лег отдыхать Аори, всю ночь провел на ногах, будто наверстывая упущенное — хотя дела и без него шли неплохо. Глаз не сомкнул, чтобы утром навсегда их закрыть. Упал прямо на пороге кузни, как некогда во дворе Срединной — видно, сердце не выдержало.

Рииши, готовый уже отправляться к Трем Дочерям или Ожерелью, вновь занял место отца, на сей раз и сам не представлял, как надолго. Это чуть отвлекло от потери, хотя на него все равно было страшно смотреть. Он, разумеется, не был таким опытным, как оружейники-помощники Аори, но ради имени Нара люди готовы были отдать все силы.

Мать заикнулась было — поберег бы себя, но сын с тихой яростью, невесть на кого направленной, отвечал, что пусть не беспокоится — уж теперь он точно приложит все силы, чтобы Дом выстоял.

**

Лиани высыпал в ящик десятка три готовых наконечников для стрел, с железным шорохом они терлись друг о друга, не звенели: будто жесткие потерявшие цвет листья. Юноша поднял один — а ведь когда-то смотрел на них и думал уже, что похожи на листья. Представлял, какое было бы дерево…

Бросил наконечник обратно. Поправил траурную головную повязку из небеленой холстины. Не сговариваясь, все такие надели в один день и с тех пор не меняли их на цветные.

Мастер Шу теперь куда меньше смеялся и рассказывал байки, другие оружейники тоже посмурнели. Так было во всех дворах — теперь Лиани свободно мог ходить к соседям в свободное время, правда, времени этого было в обрез, только поесть и поспать немного. И тренировки забросил почти совсем. Его все равно теперь отправят на войну далеко не в первую очередь, а о раскладе, когда и оружейники могут понадобиться в войске, лучше было не думать.

А останься он среди земельных — отправили бы? Часть передали под начало военных, в северных округах так почти всех, разбойников там теперь расплодится…

И Макори с отрядом ушел на север Ожерелья…

Когда вспоминал о нем, перед глазами вставал не тот властный и страшный образ, который навечно, казалось, впечатался в память в долгие часы допроса, а лицо пьяного человека, смуглое и бледное одновременно, с пунцовыми пятнами на щеках и выпавшими из прически прядями. Сам подписал приговор, сам и освободил от него.

Сейчас было время короткого отдыха, за стеной разговаривали. Негромко, но он хорошо слышал. Говорили вечно хмурый оружейник с рябым лицом и еще один, из соседнего дворика, молодой, имя которого Лиани до сих пор забывал. Молодой накануне перекинулся словом с человеком-перекати поле, из тех, что вечно в пути и вечно все про всех ведают.

— Вот мы тут сидим, горя не знаем, а они жгут деревни… — голос его понизился, становясь неожиданно звонким на особо ужасных подробностях. — И я тут сижу, — закончил он со слезой в голосе. — И ты. И этот… — в дверном проеме махнула рука, указывая на Лиани. — А ведь он драться умеет, и сильнее меня. Купили бы командиры оружие в Окаэре, денег им жалко? А нас — к войску. Меня, его…

— Он не пойдет, не знаешь, что ли, — сказал рябой, понижая голос почти до шепота. — Что-то натворил там у них. Может, ограбил кого, или девку какую…