Тиан так ничего и не вспомнила о том вечере. Не болела больше, и не понять, чем вызван был настолько глубокий обморок. Подруги по труппе испугались, вспомнили ту никчемную девицу-вышивальщицу, навязанную им в Осорэи — может, проклятье передалось? Захлопотали, приволокли какого-то «видящего злую тень» задохлика в цветастых лохмотьях. Сразу видно, что обманщик. Он вокруг Тиан помахал медной трещоткой и заявил, что теперь все в порядке. Получил от Акэйин деньги и скрылся. Если б не суровый взгляд госпожи труппы, куда больше бы вытянул…

— И говорят еще, они вызвали себе на подмогу черный ветер, который летает везде, все видит, все тропы знает. Потому и напали по снегу. И крадутся их воины этими тропами…

Прислушалась: группка бедно одетых мужчин, на корточках сидящих у входа в очередной проулок, пугает себя страшными сказками. О рухэй, разумеется. И как развлекать их, укреплять дух, если они предпочитают такие вот байки?

Сэйэ дошла до верхней стены, до площадки, куда пускали простых горожан; прислонилась грудью к каменному зубцу. Облака плывут странные, узкие, похожи на стрелы. Внизу — человеческий рой; и, пусть он наполовину состоит из тех самых грубых крестьян, люди эти — свои. А камень надежный, за ним хорошо прятаться.

…Иногда ей хотелось стать совсем маленькой девочкой — только в первые два-три года жизни ее рядом был кто-то большой и сильный, кто всегда защищал. Кажется, старшая сестра, а может, подруга матери, умершей при родах, или еще кто… Человек был, но память его почти не сохранила.

Потом пришлось пробивать себе дорогу, еще с младенчества, отпихивая ровесников от миски с едой и защищаясь от их побоев. Сперва девочка научилась драться, потом кокетничать. Потом забыла про драки — выросла слишком красивой для них, научилась добиваться успеха иными способами.

И ведь, паленый демон, добилась… если бы не изгнание.

Теперь молилась о том, чтобы светлейший господин Кэраи Таэна сдох поскорее. Но ведь скорее всего ничего ему не будет — он в безопасности, пока старший брат возглавляет армию Хинаи. Удобно устроился…

— Еще говорят, пока черный ветер не одолеешь, не совладать с чужим войском… А как его одолеть? Поднялся, и нет его…

**

По узкой, в рытвинах, улочке и в сухую погоду было непросто идти, а после дождя она становилась еще и скользкой. Здесь, в предместьях Осорэи, крупные улицы еще содержали в порядке, а на окраинах обустраивались, как придется. Шими спешил домой, опасаясь оставить без присмотра свою подопечную.

Шагнуть на крыльцо — с тех пор, как заболела нога, оно словно бы выросло, потянуть дверную створку, ощутить дымно-горький запах, вызывающий желание кашлять. Никак не привыкнет к этим травам, но раз сказано — надо, так и будет жечь понемногу.

Еще не успев заглянуть внутрь, услышал нежное пение. Женщина, скинув одеяло, сидела в углу, качала два чурбачка, словно куклы, порой спрашивая их, не знают ли, где сейчас их старший братик, ее первенец. Шими был глуховат и не особо вслушивался в ее бред, но даже обладай идеальным слухом и узнай что угодно невероятное, он бы сделал вид, что глух и нем. Ему не просто хорошо заплатили — того, кто это сделал, Шими обожал безмерно и столь же безмерно боялся.

Когда женщину привезли сюда, тот был чем-то сильно озабочен и, пожалуй, расстроен. Шими предположил, что здоровьем больной, хотя особой приязни к ней от гостя не исходило.

— Она мне нужна живой, — сказал он. Нет, приказал. — Я не могу обратиться к обычным врачам, но ты должен постараться.

Отец Шими хорошо умел лечить, как и брат, но они оба умерли, не сумев помочь себе. А Шими, сквозь пальцы спустив все наследство, стал в итоге лишь мусорщиком — и считался немножечко колдуном, немножечко не от мира сего. Лечил животных и бродяг, и те выживали.

Он не знал, кто его подопечная. Должен был лишь передать письмо, если женщина поправится. Болезнь затянулась: жар то спадал, то вновь поднимался, но хуже всего было с рассудком больной. Его пошатнуло какое-то сильное потрясение, и Шими не был уверен, что она придет в себя.

А жаль.

Она была еще довольно молода и даже сейчас довольно красива. Ему годилась, пожалуй, в дочери… или в очень младшие сестры.

Она пришла в себя однажды вечером, когда Шими уже собирался лечь спать — в той же комнате, привычно уже на матрасе подле двери.

Села, поджала колени, натянула одеяло на плечи, двигаясь не так, как прежде: осознанно. Так не женщины смотрят — больные голодные рыси, яростно и бессильно.

— Где мои девочки? — скорее по губам понял, чем услыхал; более того, почти увидел слова, тяжелые, медленно падающие.

Вместо ответа он протянул письмо. Спохватившись, поднес и свечу поближе, чтобы могла прочитать.

Дрожащими от слабости руками она развернула бумагу, вчиталась, и вдруг рассмеялась сухо, лающе. Этот смех Шими очень хорошо расслышал и рад был бы тут же позабыть.