– Заткнись, заткнись… - пыталась полностью обеззвучить Верку, которая в надежде скорого разрешения жалобно, просяще подвывала и не могла остановиться.

Оставшись в маечке и стрингах, Катришка важно подплыла к пленнице. За волосы притянув голову, приблизила её лицо к своему:

– Говорить будешь, когда я скажу и о только том, о чём скажу, андестенд? – прошептала Верке в ухо и зачем-то обнюхала её волосы. – Нивея два в одном? – поинтересовалась, но ответила сама. – Не-а, Верочка, Коровинская фабрика… мать её… - последнее произнесла с шумным выдохом и вдруг с грацией кошки, одними ногами, не отнимая руки от головы Веры, мягко запрыгнула на стол. Аккуратно отодвинула вазу с розами, легла на спину, широко раскинула выпрямленные ноги, поразив шпагатом саму Волочкову, и оказалась лобком под лицом своей пленницы. Снова вцепилась в рыжие локоны и попыталась притянуть голову ведьмочки к себе, вниз, но никак не получалось, руки сгибаться отказывались.

– Лижи, корова… - досадно прошипела Катришка. – Наклонись ты, в конце концов!

Поняв, что подобным образом наклонить Верку не получится, Катришка раздражённо, не думая, схватилась обеими руками за запястье пленницы и с силой двинула её в сторону. К моему и её удивлению ладонь скользнула по столешнице легко, как шайба по льду, и остановилась только тогда, когда охнувшая от неожиданности сестрица разжала захват. Веркина длань осталась прилипшей в другом месте. Катришка, обрадовавшись, передвинула другую руку, растянув конечности практически горизонтально, положив грудь Верки на столешницу, и добилась-таки своего: рот девушки упёрся в её трусики, которые она, чертыхнувшись, на секунду задрав ноги, нервно стянула. Лизать Вера принялась без понукания, охотно, выдавая истинный мастер-класс.

Практика чувствовалась. Настька, наставница, судя по рассказу ученицы, подобные игры очень уважала и натренировала Верку до таких высот, что я чуть со стыда не помер, потому что до этого момента считал себя в куннилингусе опытным, умелым мастером.

Катришка удивлённо охнула и убрала руки, которыми собиралась придерживать голову Верки. Откинулась на спину и с блаженной улыбкой расслабилась, положив скрещённые ступни в розовых носочках на спину лизуньи. Закрыв глаза, стала постанывать, получая ни с чем не сравнимое удовольствие. Разве что один раз пошептала, восторженно и в то же время досадно придыхая:

– Какой же это кайф… если бы я раньше представляла… - интересно, что она имела в виду?

Предугадывая желание Катришки, которой однообразие ласок приедалось, Веркин язык бабочкой порхал над клитором, нырял во влагалище и шурудил там как мог энергичнее, опускался ниже, к анусу, и с напряжением - от лёгкого касания до плотного вылизывания – игрался с ним, заставляя колечко судорожно сжиматься. Потом медленно возвращался, ползя по губкам к гордо точащему малюсенькой заострённой горошиной клитору, и качал его из стороны в сторону. Чего она только не вытворяла, периодически подключая к работе губы, зубки, нос и подбородок! Я, который давно стоял рядом с эпицентром события, не замечая собственную руку, поселившуюся в собственных трусах, сжимающую дубовый от тупости и напряжения ствол, и представить себе не мог, что такое возможно.

Сестрица наслаждалась, пребывая в полной расслабленности; не замечая ничего, полностью погрузившись в нектарные волны блаженнейших ощущений, накатывающих со стабильностью прибоя. Стонала на пиках волн, приходящих всё чаще и чаще, но ускоряться не желала – сопротивлялась. Будто бы она, заворожённая, с замиранием сердца подходила к краю пропасти, вожделея и одновременно боясь сорваться вниз. Будто бы как могла, изо всех сил оттягивала момент падения – восторженный, манящий, вопреки земному притяжению возносящий ввысь, к небесам наслаждения, - и знала, что не удержится, что неизбежно сорвётся. Как неизбежно наступает рассвет.

Катришка шумно и часто задышала, судорожно дёрнула задом, как бы желая вдавиться в рот Верки ещё сильнее, скребанула пальцами стол и Верка, поймав момент, всосала верх губ вместе с клитором; как мужской член схватила. Катришка низко, сдавленно ахнула и замолчала. Как-то скрючилась, став похожей на положенный горизонтально вопросительный знак, и с силой, мне показалось до треска, сжала бёдрами Веркину голову. Глаза зажмурены, лоб сморщен, лицо выражает страдание, а не восторг, который она без сомнения переживала. Так продолжалось с десяток секунд, после которых последовало расслабление, сопровождаемое частым, усталым, счастливым дыханием, глупой улыбкой и вялыми подёргиваниями конечностей. Она пребывала в состоянии полнейшего блаженства, в полусне, который изнывающая от возбуждения Верка прерывать не решалась. Она лишь тихонько постанывала, терпя неудобно раскоряченную позу, головой по-прежнему утыкаясь в промежность Катришки. Не шевелилась. Молчала.

Я не помню, как оказался позади Верки и как в силой воткнул свой дымящийся поршень в сочащееся, скользкое как масло влагалище, совсем забыв о том, что решал до конца оставаться человеком-невидимкой. Помню только, как из Катришки вырвался поток силы, поразивший меня нескончаемостью, помню, как легко перехватил его и направил в свой накопитель, оставив Верку с носом, помню, как меня сорвало с катушек от эйфории, и в следующий момент осознал себя внутри горячего, невообразимо приятного Веркиного лона.

Я заработал со скоростью голодного кролика, желая лишь кончить, а не удовлетворить насилуемую партнёршу, однако, вдруг быстро почувствовал, как меня охватила, мягко обволокла, обняла тёплыми крыльями чужая воля и заставила работать медленно, еле шевелясь…

– Я так и знала, Петя, что ты не уйдёшь, - со смешков в голосе выдала Катришка и я только сейчас поднял голову и обратил внимание на неё. Мне стало стыдно и я попытался выйти из Верки, но ничего не вышло. Чужая сила медленно двигала моим тазом, заставляя делать плавные фрикции, только продлевающие процесс, а не приближающие желанный оргазм. Верка, по-прежнему удерживаемая лицом в промежности, повизгивала от удовольствия, но комментировать происходящее не смела.