Рыцаря моего я поймать все же успел – не унесла толпа. Подхватил я его конька за узду, сам с осла соскочил…

Хорошо еще, стена церковная близко оказалась. К ней и прижались.

– Однако, Начо, я отнюдь ничего не понимаю! – бормотал сбитый с толку Дон Саладо. – Неужто столь страшные злодеи обитают в этом мирном городке?

Я даже огрызаться не стал. Не до того было. Кого-то уже топтали – прямо у паперти, но большинство валило по улице – искать. С криком, с гиканьем, со свистом. Видел я, как конокрадов ловят, да разве с этим сравнишь!

Оглянулся я, думал толстячка увидеть, да где там! Сгинул лисенсиат.

– Кажется, у городских ворот есть харчевня, – вздохнул я. – Надеюсь, тамошний хозяин – не марран…

– И все-таки не понимаю, Начо, – Дон Саладо мотнул головой, словно шлем вдруг стал ему тесноват. – Ежели злодейство имеет место, то надлежит обратиться в королевский суд…

Под навесом, куда мы забрались, было пусто. В эту сиесту здешнему трактирщику не придется заработать. Ничего, вечерком наверстает, когда герои с победой вернутся и захотят жажду утолить!

Почему-то я думал, что вокруг будут кричать, вопить, проклятиями сыпать. Нет, тихо кругом, пустынно даже. Только где-то вдалеке вроде как шумок легкий.

– Если же в городе этом и вправду злодеи обретаются… – не унимался мой идальго.

– О чем вы, рыцарь! – вздохнул я. – Где-то за сотню миль кого-то зарезали, поэтому надо убить цирюльника Рисалеса да всех прочих, у кого носы с горбинкой? Какой суд? Вы не в сказке, идальго, тут великанов с василисками нет. Это Кастилия, ясно?

Зря я голос повышал! Бедный рыцарь даже отшатнулся, в глазах темных – испуг.

– Но я не понимаю, Начо! Ты хочешь сказать, что в нашей славной Кастилии, оплоте истинного благородства…

Тут уж и я не выдержал.

– Вы что, не слыхали, Дон Саладо, что в нашей славной Кастилии людей живьем палят? И не видели? Место такое рядом с Севильей есть – Кемадеро. Не бывали, нет? Красиво там, ухожено все, по бокам фигуры разные, вроде как пророки библейские. А как люди горят, знаете? Сначала одежа огнем идет, потом кожа лопается…

– Начо!

Его рука легла мне на плечо.

– Не надо. Я понял.

Веско так сказал, тяжело. Отвернулся я, чтобы лица моего он не видел, плечами дернул.

– Говорил ты, Начо, про учителя своего, коего падре Рикардо звали. Угадал ли я?

Да чего уж тут угадывать! Ведь не слепой он, Дон Саладо, а всего лишь сумасшедший…

– Он был марраном, сеньор. Даже не он – то ли прадед, то ли прапрадед. Его, падре Рикардо, обвинили, будто у него в задней комнате семисвечник стоит и еще что-то… Будто я в той задней комнате никогда не бывал! Не любили его попы за то, что с голытьбой, такой, как я, якшается, деньги все им раздает, кормит, лечит… Тогда, семь лет назад, в Севилье первый Акт Веры готовили. Никто и не верил вначале, что живых людей эти сицилийцы сжигать станут. Виданное ли это дело – живых! Поверили…

И снова – его рука на моем плече. И вроде как легче мне стало.

– Есть Бог, Начо! Есть Бог на небе!

– Так и падре Рикардо говорил, – согласился я. – На небе. Да только мы с вами – на земле пока что…

Только под вечер, когда уже в харчевню народ потянулся, нашел нас сеньор лисенсиат. Даже не он – мы его нашли. Идет, бледный весь, мантия его черная – клочьями, под глазом – пятно темное. Идет, мула в поводу тащит.

Окликнули. Поглядел на нас, ничего не сказал. Рядом сел.

Спрашивать не стали. Я лишь подумал, что у лисенсиатов этих одежа – один к одному, как у священников. Потому, видать, и жив остался толстячок. Поколотили только.

А вокруг уже кружки вверх поднимают. Поднимают – хвалятся: кому кости пересчитали, кого на балке потолочной подвесили, с чьей дочкой от души позабавились, под чью крышу петуха красного пустили. И мордатые эти, из Святой Эрмандады, тут же, и альгвазил здешний, порядка да закона страж.

Все постарались, все потрудились.

На славу!

– Еще месяц назад я думал, что хуже не будет, – наконец негромко проговорил сеньор Рохас. – А теперь вижу, что ад только начинается…

Хотел я возразить, да понял – нечего.