— Что совсем? — не поверила она. — Как-то это странно.

— Ничего странного. У тебя же папа, — и я выразительно посмотрел на потолок.

— Ааа, — протянула Голдобина, успокаиваясь и светлея лицом. — А Юров чего пришел? — все-таки уточнила она, буравя меня подозрительным взглядом.

— Он чисто по мою душу, — вновь успокоил я ее.

— Ааа, — вновь протянула она, — допрыгался значит. Это тебе наказание Чапыра, за всё что ты сделал! Будешь знать, как по девкам бегать, — припечатала она и, мазнув по Лебедевой неприязненным взглядом, величественно развернулась и похромала наверх.

— Как сдал-то? — шепнул мне Алексей, я показал ему четыре пальца. Он показал мне один большой и побежал за своей зазнобой, которая уже требовательно его звала.

— Алеша, но помоги мне, куда ты там пропал?

"Это точно, пропал парень", — посочувствовал я ему, а вслух спросил:

— Тань, я пойду. Хорошо?

— Иди, — девушка отвернулась в сторону окна.

И я пошел. Вот только на душе было как-то муторно. Наверно, надо было ненадолго задержаться, наговорить ей чего-то многословного, ободряющего. Поддержать. Или не надо?

Сбежав по ступенькам с крыльца, я заглотнул в себя свежего воздуха, и бодрой походкой направился в сторону общаги. Прежде чем ехать в город, нужно было переодеться, а то переться по жаре в костюме, причем довольно уродливом — двойное мазохистское удовольствие. Мои новые шмотки тоже не эталон высокой моды, но в них хотя бы будет комфортно.

— Чапыра! — услышал я в спину.

Да что же это такое? — посмотрел я в небо.

Меня нагонял товарищ Юров. Пришлось притормозить.

— Если ты думаешь, что я это так оставлю, то ты очень сильно ошибаешься! — этот товарищ начал тоже с наезда.

"Надо было Ленку Юрову передать, а не бедолаге Лехе", — пришла мне идиотская мысль.

— Я тебе такую характеристику напишу, что тебя с ней даже в колхоз не возьмут!

— Пиши, — спокойно ответил я.

— И напишу, — сбавил тон комсомолец, злость в его взгляде поделилась местом с подозрительностью.

— Ну, я пошел? — спросил я, разворачиваясь.

— Куда? — скорее по инерции, чем это было ему действительно интересно, спросил Юров.

— К журналистам, — охотно ответил я.

— Каким журналистам? — комсомолец явно не догонял.

— Начну с местных, а потом может и до Москвы доберусь. Как пойдет, — поделился я с ним своими ближайшими планами.

— Зачем тебе журналисты? — прищурился он.

— Как зачем? — изобразил я удивление. — Сенсация же пропадает!

— Ты сейчас о чем? Не пойму я тебя что-то.

— Объясняю — журналисты любят истории из жизни, в которых простого человека гнобят властьимущие. А у нас с тобой как раз такой случай. Вот им радость-то будет.

— Ты чего несешь, Чапыра? — нахмурился Юров.

— Сенсацию я несу журналистам, говорю же, — закатил я глаза. — Все еще не понимаешь? Ну смотри: есть я — простой, бедный студент, еще и пострадавший в аварии, и есть ты — злобный комсомольский вожак, который меня гнобит. То из университета пытаешься выгнать, то из комсомола, сейчас вон плохой характеристикой угрожаешь. Так что пиши, я ее как доказательство своих слов принесу. — я широко улыбнулся. — Как тебе заголовок: "Беспредел секретаря комсомольского комитета!" или "Простой студент против комсомольского босса", хотя нет, — с сожалением вздохнул я, — такой не напечатают, нельзя комсомол в негативном контексте упоминать. Тогда нейтральный "Травля студента" или политический "Оскал имперализма"

— Причем здесь имперализм? — хмуро спросил Юров.

— Да, не причем, — отмахнулся я от него, — но как звучит! Название статьи должно быть броским, чтобы привлечь читателей. Если не нравится, то предложи свой вариант. Тебе не угодишь, — изобразил я обиду.

— Перестань нести чушь. Никто такую дурь не напечатает, — уверенно заявил Юров.

— Напечатают, не напечатают — что мы сейчас будем с тобой в ромашку играть? На самом деле это не так уж и важно, — усмехнулся я, — здесь важно другое, — заговорщически добавил я.

Юров давил меня тяжелым взглядом и молчал.

— Вот представь себе, заявляюсь я такой несчастный в редакцию газеты, — начал я объяснять, — и начинаю им рассказывать слезливую историю о том, как секретарь комсомольской организации из личной неприязни портит мне жизнь. Сложив руки в молитвенном жесте, умоляю — помогите, разберитесь, на вас вся надежда, — убедившись по озверевшим глазам, что Юров представил, я продолжил. — Как ты думаешь, что они сделают? — не дожидаясь вопроса, — ответил. — Они проведут журналистское расследование! А это значит что? Они припрутся в университет и начнут все вынюхивать, выспрашивать, обо мне и о тебе, о нашем с тобой конфликте. Ты, Федя, уверен, что у тебя здесь нет врагов и завистников? Уверен, что они не воспользуются ситуацией, и не попробуют тебя утопить? Ты уверен, что в Обкоме не узнают о расследовании? — проникновенно спросил я его.