– Тебя нельзя предать! Лиса отгрызет собственную лапу, если лапа попала в капкан. Значит ли это, что лиса предает охотника?..

Пусть они слушают, те, что стоят у Оскола за спиной. Пусть слышат.

Негромкий смешок:

– Хорошо... Это ты подтолкнул его к самоубийству?

Самоубийство...

– Лабан слишком ценил свободу... которой ты его лишил. Его ненависть к тебе была сильнее желания жить...

Пение цикад.

– Мы давно знакомы, Сотка... Теперь Лабан умер. И мы встретились. И ты все понимаешь.

Осознание гибели. Тот, кто много повидал, не вправе так остро, так по-детски тосковать... Скуластый растянул губы в подобии усмешки:

– Ты явился, чтобы забрать меня на место Лабана?.. Твоего друга?

Ой, нехорошо дрогнул его голос, произнося последнее слово.

– Ты славно устроился, Оскол. Выбираешь друзей из числа рабов, а рабов делаешь друзьями. Экономно... Но я понял тебя. Иди. Я догоню.

Осмелев в отсутствие луны, сияют, как безумные, звезды.

– Как знаешь...
– медленно проговорил Оскол.
– Но знай, что я не буду долго ждать.

– Я не задержусь... ступай.

Едва различимый голос травы, приминаемой каблуком. Тишина.

Скуластый Сотка посмотрел на небо, и яростный свет звезд преломился в мутной капле, ползущей по впалой щеке.

А потом звезды отразились на узком лезвии.

"Лиса отгрызает собственную лапу..."

– У тебя никогда не будет друзей, Оскол! Потому что рабы...

Кровь.

*

"И ужаснулась обезглавленная армия, и случились смуты и раздоры... И отступили, часто оглядываясь, тем более что сам князь отдал приказ снять осаду... И прислал взамен армии парламетеров - пышных, в золоте и в страхе, потому что нет ничего злее, чем встретить однажды оскольского выродка - и не бежать без оглядки..."

*

Утром за Яной не пришли. И компаньонка сказала, что господин занят приемом посланцев от князя, отца ее, и потому позволяет ей побыть в одиночестве; и она обрадовалась одиночеству, как никогда не радовалась, и села на окно - наблюдать за стрижами...

И проходили час за часом, но она не скучала. Нет; другое чувство наваливалось на нее, и то была не скука, и не обычная тоска по дому. Пустота наваливалась на княжну. Леденящая пустота. Бессилие и чувство потери. И осознание собственного ничтожества.

Слабость и головная боль.

Она испугалась.

И позвала компаньонку. И, сдерживая слезы, пожаловалась на внезапную хворь; женщина выслушала все признаки болезни - и спрятала глаза.

– Вы здоровы, княжна...

Яна заплакала.

Ей не помогут... Она одинока. Она беспомощна. Она осиротела...

И сквозь отдаленный шум в ушах она слышала, как женщина сухо говорит кому-то, чтобы сию секунду шел за Яром. За Яром... За Яром...

Яр, Яр... Вспышки света перед зажмуренными глазами.

А потом качнулся под ногами пол, и в распахнувшуюся дверь шагнуло солнце. И затопило комнату теплом и покоем, и не жгло - заливало собой жизнь, наполняло, изгоняя сосущую пустоту...

Она очнулась. Немного кружилась голова; посреди комнаты стоял Оскол, и она сперва шагнула навстречу, намереваясь коснуться его - а потом все поняла и отшатнулась.

– Это конец....
– сказал со стороны ее собственный, но на удивление спокойный и ровный голос.

И ОН поморщился:

– Все совсем не так страшно, княжна. Вы слишком впечатлительны...

Она слепо шагнула к окну - и очнулась только тогда, когда позолоченные прутья решетки оставили на ее лице две красные горячие полосы.

*

"...и отвергал золото и не соглашался на титулы. Только княжну в жены, да наследство за ней, да договор со старым князем, тот, что дороже денег. И как ни вертелись послы - ничего иного не могли добиться, а время шло, за свою шкуру боялись, ПРИВЯЗАТЬСЯ к Осколу не хотели... И посылали почтовых голубей туда-сюда, и князь готов был дать согласие..."

*

Он лег спать перед рассветом - но не сомкнул глаз.

И проходили час за часом, но она не спал. Нет; другое чувство наваливалось на него, и то не был страх и не была тоска. Пустота наваливалась на Оскола. Леденящая пустота. Бессилие и чувство потери.

Потеря. Потеря. Но ведь он приобрел?!

Вставало солнце, и оживал осажденный замок. И Оскол знал, что стоит подняться, пройти в покои к плененной княжне - и солнце глянет с лица ее, не жгучее - нет, теплое и родное, отгонит сосущую пустоту, зальет собой темные закоулки его сумрачной души...