– Так. "Сиятельному князю - лично, в светлые руки... Соболезнуя в скорби, любезный недруг, спешим тем не менее утешить вас, ибо не дикий зверь растерзал дочь вашу Яну... во время конной прогулки, как вы уже, должно быть, в горе вашем уверились... Негоже юным девицам знатного происхождения прогуливаться верхом без надлежащей охраны, а потому, заботясь о мире и спокойствии в Межгорье... о предотвращении кровопролитных распрей... о должном равновесии, а также о собственной безопасности..."

Писец скрипел пером, не поднимая головы. Писец был молод, белобрыс и тощ. И явно чем-то подавлен.

– "...я взял на себя смелость пригласить означенную девицу Яну в замок Оскол с визитом, где и намерен наслаждаться ее обществом приблизительно три недели... причем здоровье и невинность вашей дочери, разумеется, не пострадают. Остаюсь вечно ваш почтительный недруг, Яр Сигги Оскол... Писано от весеннего равноденствия четырнадцатого дня". Точка...

Перо споткнулось. Царапнуло, прорывая бумагу, торопливо нырнуло в чернильницу, вернулось к делу снова - но уже спустя мгновение писец застыл, глядя на расплывающуюся из-под руки аспидную кляксу.

Пауза получилась такая длинная, что даже девушка, неподвижно сидевшая в кресле, решилась приподнять голову.

– Живо перепиши... Сегодня я добрый.

Писец работал, сверяясь с испорченной бумагой. Соперничая со скрипом пера, в щели под окном потрескивал сверчок.

– Зачем я вам нужна?

Девушка не удержалась-таки - заговорила. Слова ее падали, как талая вода холодно и горделиво; другое дело, что на бледном лице с неотертыми следами слез грозная мина выглядела скорее жалко, нежели надменно.

– Зачем я понадобилась вам, господин недруг? Учитывая сохранность моего здоровья... и невинности? Чего вы потребуете от моего несчастного отца?

– Требовать?
– с улыбкой спросил тот, кого звали Яром Осколом.
– Требовать?.. Нет.

– Войско Сотки разнесет ваше гнездо по камушку!

– Вряд ли...

Писец вдруг прервал работу. Встал, молитвенно складывая перепачканные чернилами руки:

– Господин... Велите... наказать... Только... дружок мой, вроде как брат... Под воротами... другой день... помирает.

– Знаю, - сухо отозвался Оскол.
– Дальше?

Писец трясся - но с упрямством, достойным лучшего применения, продолжал:

– Помилования... прошу. Для брата... Дурак он, ну дурак, ну так все мы дураки... Все мы дети ваши дурные, не губите... пожалеть бы... милости...

Писец осекся. Под взглядом хозяина скорчился, сник и вернулся к работе; девушка, ослабев, согнула наконец свою гордую спину. Опустила лицо на сплетенные пальцы.

– Вам дадут возможность помыться и отдохнуть, - негромко сказал Оскол.
– И приготовьтесь к тому, что мы будем часто видеться. Очень часто и подолгу. С утра и до вечера... Закончил?
– последний вопрос обращен был к писцу.

Писец деревянно поклонился. Оскол принял бумагу, бегло просмотрел и остался доволен. Коснулся маленького гонга, призывая слугу:

– Письмо отправить с голубем - немедленно... Этот, у ворот, не помер еще?..

...Тот самый парень в грязной кожаной куртке, странно скособочившись, шагнул через порог. Схватил воздух ртом, застонал, грохнулся на пол, так что полетели в разные стороны комья засохшей глины. Оскол поморщился, наполовину брезгливо, наполовину сочувственно, подошел к коленоприклоненному и крепко взял за всклокоченные волосы.

Серое лицо парня, понемногу расслабляясь, наливалось краской. В молчании, нарушаемом лишь скрипом сверчка, прошла минута. Парень вздохнул; по физиономии его растекалось теперь неописуемое блаженство.

– Ты... милостив...

– Я рационален, - Оскол убрал руку, вытер ладонь шелковым платком.
– Теперь мне понадобятся люди... Ступай. Впредь будь умнее.

Девушка смотрела с ужасом.

*

Грузный мужчина с седеющими висками катал по столу шарики из воска. Свечи трещали, оплывали тяжелыми каплями, воск жег мужчине пальцы - но он не замечал боли, желтые шарики множились на столе, собирались грудой, как черепа на старом поле битвы.

– Сколько времени понадобится Осколу...

– Чтобы привязать ее... полностью? Она молода... и порывиста... Хватит и двух недель.

Собеседник грузного сидел в темном углу, отблеск свечей играл на его выдающихся скулах.

– Привязать, - проговорил грузный медленно и внятно.
– При-вя-зать...

Слышать его было страшно, но собеседние не испугался. Оплывали свечи.

– Десять лет назад...
– скуластый помолчал.
– Мы дрались с Осколом против общего неприятеля, дрались спина к спине. Наших ребят полегло с полсотни, а те, что выжили... часть захотела остаться с Осколом, часть - со мной. Он сказал тогда - "Вы пожалеете"... Мы не слушали. Ведь он пришел издалека... мы не знали тогда, ЧТО он такое.