– Угощайся пивком, земляк, – радушно предложил он.

– Не хочу. Спасибо.

– Понял, не дурак.

Через минуту перед Рысцовым красовалась откупоренная бутылка водки и банка маринованных огурчиков. Гоша ловко разлил по маленькой в два казенных стакана тонкого стекла. Провозгласил:

– Давай-ка за знакомство, имярек.

Валера быстро выпил и закусил. Может, хотя бы теперь отвяжется. Да и похмельной со вчерашнего еще головушке полегче будет...

Гоша осушил свой стакан и зачавкал огурцом.

– Знаешь, что меня больше всего удивляет? – доверительно выпятив большой подбородок, перегнулся он через столик. – Как люди до сих пор не поубивали друг друга. То чума бубонная, то война какая-нибудь мировая, то теперешняя неразбериха с С-видением. А им хоть бы хны! Я недавно заподозрил, что человек гораздо живучей таракана! Потому что умеет прикидываться идиотом.

Проговорив эту глубокомысленную тираду, Гоша заржал так, что Валера невольно вздрогнул и перевел на него отсутствующий взгляд.

– Ведь сам посуди, – продолжил словоохотливый попутчик. – Если бы тараканы могли притворяться дебилами, их было бы гораздо трудней убить. А так – рассыпал крошек и мочи тапком: все действия предсказуемы. Еще по одной накатим? А?

– Нет, я посплю, пожалуй, – решительно отказался Рысцов, суетливо забираясь на верхнюю полку.

Гоша еще долго бормотал что-то о дифференциации людей и тараканов в процессе эволюции, нажираясь, по-видимому, в гордом одиночестве...

Валера же отключился практически сразу – сказалась накопившаяся за последнее время усталость. Ведь он практически все ночи проводил под С-визором, а это выматывает почище дневных забот.

Рваный морок беспокойного сна растекся вокруг, проникая в мозг... порождая очередные смятения в душе...

Он убегает. Выбившись из сил, хрипя и отплевываясь тягучей слюной, по кромке бесконечной магистрали. Спотыкается, падает, отползает в сторону, чтобы не попасть под колеса проносящихся навстречу машин. Встает и снова бежит, прижав к сердцу груду тряпья, в которую что-то завернуто. Он не помнит – что...

Грязные брызги летят в лицо, иногда из-под шипованных покрышек выстреливают мелкие камни и больно впиваются в голые ноги, бок, плечи, шею, висок... Он, обнаженный, бежит вперед. Или... быть может, назад? Ведь поток машин стремительно мчится в противоположную сторону. Вбок не свернуть – там необычайно глубокий кювет, на дне которого ровными рядками лежат какие-то предметы. До самого горизонта. Не разобрать, что это, – слишком высоко.

Вдруг шумная река автомобилей начинает мельчать. Плотные шеренги редеют на глазах, и наконец мимо проскакивает последняя машина. Она уносится вдаль, сглатывая шуршание резины, и становится очень тихо.

Он останавливается, чтобы передохнуть. Пытается вспомнить, что же завернуто в ворох тряпичных обмоток, – не получается. А посмотреть он не может: почему-то очень страшно становится при мысли, что придется эту кучу развернуть...

Вокруг тихо. И в жутком безмолвии ощущается чье-то присутствие, чье-то... дыхание. Поначалу он думает, что его собственное, но, прикрыв глаза, понимает – не прав. Это дыхание особенное: в него вливаются мириады плачущих голосов... Поднимает опухшие веки. Напрягая зрение, старается рассмотреть – что за предметы лежат на далекой траве обочины. Слишком высоко – не видно.

Решившись, он подходит к краю магистрали. Косогор крут, можно кости переломать... Но бежать больше нет сил, дорога бесконечна. Он крепче прижимает к груди сверток и начинает осторожно спускаться вниз. Подошвы скользят по подгнившим от влажности мелким корням, непонятно откуда вылезшим на поверхность подобно червям после дождя; он срывается и едет по склону на спине, сдирая кожу до крови. Кричит от нестерпимой боли и молит только о том, чтобы не потерять сознание и не выпустить из рук ворох тряпок. Не обронить его! Последний десяток метров он катится кубарем, но это уже не так больно – ведь можно сгруппироваться...

Вспышка. Исцарапанное тело пронзает холод – насквозь, как лучи рентгена. Все вокруг покрывается инеем... Будто при переходе в изнанку...

Но стужа исчезает так же быстро, как возникла. Ледяная корочка, которой покрылись испачканные и кровоточащие колени, тает.

Он с трудом поднимается на ноги, стискивая драгоценную груду тряпья. Оглядывает ровное поле. Делает шаг, погружая искалеченную ступню в мягкую зелень. Трава здесь зеленая и сухая, нигде нет слякоти, гнилых корней и надоевшего гравия. Только трава. Манящая, чуть колышущаяся в теплом эфире ветерка, напоминающая почему-то о беспечном детстве.

В ней лежат люди.

Кто-то – на животе, подложив кулак под голову, кто-то – на боку, свернувшись калачиком, кто-то – распластавшись на спине и раскинув конечности в разные стороны... Десятки людей, тысячи, миллиарды...

Они спят.

Это их невесомое дыхание витает в безмятежной тишине.

Его тоже клонит в сон. Ноги подгибаются, руки слабеют, и ворох тряпок падает в траву. За мгновение до того, как веки облегченно смыкаются, он видит, как из истлевающих лохмотьев выкатываются несколько красных мелков... они касаются сочных травинок, пугая их, заставляя уклониться в стороны... и раздается неожиданно резкий металлический скрежет...