– Ну, – вопросил Петровский, сердито глядя на визави, – и чего вам нужно знать про этого...

Термин, которым он с ходу окрестил Рысцова, был хлесток и беспощаден.

– Андре... э-э... Андрон, вы разрешите мне войти? – спросил Павел Сергеевич, прямо глядя в карие глаза режиссера. Лицо последнего в этот момент было как-то необычно подсвечено снизу и казалось зловещим.

– Нашли время... – буркнул Петровский, отодвигаясь в сторону и давая Таусонскому пройти. – Скажу прямо, я терпеть не могу вашу братию законорулящих церберов. И за Роденьку моего еще ответите, изверги! Мракобесы! Знал бы, кто самую дорогую физиономию российского кинематографа так подправил – убил бы... В общем, в два плевка выставлю, если начнете бравировать и зудеть. Ясно? Скорей проходите, холодно же...

– Постараюсь не зудеть, – пообещал подполковник, мельком вспоминая содранную родинку Копельникова.

Остановился в прихожей, больше похожей на холл средневекового замка. Огляделся. Тут даже рыцарские латы наличествовали. Общее впечатление, правда, несколько портил скособоченный велотренажер.

– Интересная у вас обстановочка тут.

– Значит, так, я сейчас работаю, так что снимайте вашу дешевую куртенку вкупе с драными ботинками и проходите в зал, будем общаться без отрыва от производства мышц.

Сказав это, Андрон развернулся и прошагал в одну из арок, ведущих из холла в другие помещения «замка».

Наглец, подумал Павел Сергеевич, пристраивая куртку на резную вешалку черного дерева. Хам, но не трус и с профессиональной хваткой – немудрено, что в знаменитости выбился. Хоть и отожравшаяся свинья, но не подонок. Это очень хорошо.

Зайдя в зал, он понял, что имел в виду Петровский, говоря «производство мышц». Прямо посреди комнаты было разбросано железо всевозможных мастей: и собранные штанги, и отдельные грифы с блинами разных размеров, и гантели, и гири... На громадном плазменном телевизоре стояло пластмассовое ведро, на кромке которого осела белесая пыль. Также ею был засыпан ковер в радиусе полуметра. «Кокс, что ли?» – стукнулась в голову Таусонского мысль.

– Протеин, – хмуро бросил Андрон, проследив за цепким взглядом разведчика. Стукнул себя ребром ладони в грудь и добавил: – Верхнюю пекторалку вот пробомбить надо. Что-то одрябла немного в последнее время...

После этого он взял в каждую руку гантель килограммов по тридцать, лег спиной на наклонную скамью и начал сводить их над собой, не снимая шляпы. Да уж, такого не сразу завалишь при случае, хмыкнул про себя Павел Сергеевич, глядя на перекатывающиеся под кожей Петровского волны мускулов.

– Ну, – отдуваясь после первого подхода, проговорил режиссер. – Пить будешь, гэбист?

– Что ж, наливай, кинокрут, – парируя фамильярность, откликнулся Таусонский и невозмутимо принялся разглядывать коллекцию фантастических романов.

Андрон посмотрел на него, прищурившись, с громыханием побросал на резиновый коврик гантели и неожиданно нахально рассмеялся. Лицо у него при этом сделалось каким-то... слегка детским. Обнажились крепкие отбеленные зубы.

– А ты мне сразу понравился, – заявил он. – Слушай, не знаешь, кто Копельникова измордовал у вас? Он мне описывал... чернявый, говорил, атлетически сложенный, гладко выбритый... На тебя похож.

– Понятия не имею, так-сяк, – пожал крупными плечами Павел Сергеевич. – У нас много таких.

– Ладно, товарищ подполковник. Вон там, около картины, бар. Наливай чего хочешь – пей; потом говори, какого хрена приперся, и убирайся восвояси. Без бравады. – Петровский перестал щериться и снова подхватил гантели.

Таусонский подошел к дверце бара, открыл ее, придирчиво осмотрел дорогой ассортимент, но пить ничего не стал.

– Ты в курсе, Андрон, кто теперь твой приятель Рысцов, – утвердительно сказал он.

– Может, тебе он и приятель. Мне – нет.

– Но был же? – сразу подцепил режиссера вопросом Павел Сергеевич.

– Был, да простыл, – сипло отрезал Петровский, снова и снова вознося железо над головой.

– Слушай, дружище, так не пойдет. Давай по-другому попробуем. Тебе по душе, что сейчас творится в мире?

– Мне по душе кино! – рявкнул Андрон, разгибая спину и вставая. – Кому теперь его показывать? Куче озверевших психопатов?

– Ведь ты не зря спонсировал то выступление на «Либере»... широкий пиар и все такое. Дай-ка попробую угадать... тебе кто-то из сшизиков больно придавил хвост? Точно? А потом вдобавок и человек, которому ты доверял, с которым связано многое из прошлого, предает тебя. Ай-яй. Он не просто скрывал, что сшиз. Он еще и предал, поскакав за свихнувшейся Больбинской. Став ее... даже не соратником... Слугой.

Петровский медленно подошел к Павлу Сергеевичу сбоку. Таусонский и ресницей не повел, продолжая изучать аляповатую этикетку на бутылке «Бифитера».

– Знаешь, товарищ подполковник, – тихо произнес Андрон, останавливаясь в метре от разведчика. Без обуви они оказались примерно одного роста. – Если я намекнул, что ты мне симпатичен, это не значит, что нужно сразу человеку в душу лезть. Я тебе не мальчик из церковного хора.

Таусонский неторопливо повернулся на девяносто градусов влево. Теперь они смотрели в глаза друг другу. Два гиганта. Каждый держал на мощных плечах свою правду и готов был за нее драться насмерть. Наболело.