Булат подплывает ко мне так близко, так что я могу разглядеть серебряные бусины воды на его ресницах. Протягивает руку и отводит прядь волос, облепившую мою шею. Я беззвучно выдыхаю и прикрываю глаза, чтобы запечатать в памяти это воспоминание. Хорошо. Нет, идеально.

Горячее тело сливается с моим, вдавливая его в прохладную мозаику, шершавый и жадный поцелуй освобождает мой голод. Я обвиваю руками его шею, ногами — бедра, прижимаюсь ему отяжелевшей грудью. 

— Я по тебе соскучилась, — шепчу, и в ответ ощущаю тугое давление члена в промежности. 

Все так необычно и одновременно так правильно: прозрачная невесомость, капли, стекающие с волос, всполохи воды вокруг нас и эхо моих стонов, оседающих в выдержанном безмолвии стен. Ладони Булата на моих ягодицах, его кожа спаяна с моей, также как и губы. Я не хочу бояться: страх мешает вкушать счастье. А сейчас я отчаянно желаю быть счастливой.

Я укладываю в спортивную сумку пижамный комплект и косметичку, сверху кладу зарядку для телефона, и задергиваю молнию. Банди, все это время наблюдающий за мной из-под стула, поднимается и демонстративно уходит на кухню. Обиделся. Последние несколько дней я ночевала у Булата и сегодня собираюсь сделать это снова, что ему, конечно, не нравится.

— Ты боишься, что я тебя разлюбила? — спрашиваю из дверного проема.

Банди прижимает уши. Дескать, ну а что мне еще думать? Ты меня все чаще бросаешь.

— Ну прости меня, ладно? Обещаю, что завтра останусь с тобой. И я куплю тебе сахарных косточек. 

После того, как я глажу его за ухом и обещаю купить новую курицу взамен старой, Банди меня прощает, и я возвращаюсь к сборам. Булат должен заехать за мной течение часа: мы поедем поужинать, а после — к нему. 

Я принимаю душ и, облачившись в платье, подходящее светскому выходу, смотрю на часы. Все успела и Булату не придется меня ждать. А чтобы не терять время до выхода впустую, решаю позвонить маме. Вчера из-за загруженности на работе у меня не получилось.

— Привет, мам, — как и всегда, при звонке домой меня охватывает нервозность, и я начинаю расхаживать по гостиной. — Как твои дела?

В трубке раздается невнятный шум, мамин окрик: «Мусор возьми, я сказала!», и лишь затем усталое:

— Ну привет, Таисия. Дела как сажа бела. Кручусь вон как белка в колесе: на работе сменщица заболела — четыре дня без продыху пахала, соседи сверху затопили — вся побелка с потолка отошла. Послала Вадима ругаться с ними, так он разве поругается? На меня только горазд орать, мудак.

В течение нескольких минут я выслушиваю, как мама костерит отчима, и не знаю, что ответить. Они могли часами собачиться друг с другом, но при мне она всегда его защищала и в любой ситуации вставала на его сторону: мол, нос не дорос на старших рот раскрывать. Поэтому сейчас я стойко блюду нейтралитет. Для себя я давно поняла, что отчим для мамы — главный человек в ее жизни, даже пьющий, безработный и плюющий на ее интересы, и любая критика автоматически обернется против меня. Только маме можно жаловаться на его лень, грубость и скотский эгоизм. 

Мне всегда было ее жалко, но именно сейчас появилось беспомощное раздражение. Представляю его, развалившегося перед телевизором со скучающим видом, и маму, готовящую ужин после смены, раздраженную и уставшую. Злюсь — и понимаю, что ничего не могу с этим сделать, потому что она никогда его не бросит. Выльет мне в трубку то, что накипело, почувствует облегчение и оставит наедине с мучительными мыслями. Почему она с ним? Разве не лучше одной? Ведь, чтобы любить человека, нужно его по-крайней мере уважать, а я не могу найти ни одной причины для этого. Ну возит он ее летом в сад вместо автобуса, и что? В оставшееся время пьет, сидя у нее на шее. 

К счастью, мама сама переводит тему. 

— Слышала? Кристинка замуж выходит. С Эдькой лялька у них будет, — ее голос смягчается почти до ласкового. — Округлилась она так, похорошела. Галька не нарадуется.

Воспоминания отбрасывают меня назад, в крошечную кухню Кристины: тощие руки Эдика, шарящие по моему животу, его похотливое сопение в шею и мерзкая выпуклость, трущаяся о мое бедро. И у них будет ребенок.

— Круто, — бормочу я, не зная, что еще на это сказать.

— Кристинка молодец. Все у нее по порядку, по-людски. Обжились, притерлись и о потомстве задумались. Работа у обоих есть: он таксует — в Москве, Кристинка говорит, это выгодно — семью, значит, прокормит. Там глядишь, за вторым пойдут.

Картинный вздох.

— У тебя-то как дела? Учебу хоть не бросила?

Глаза обжигает горячим, грудь тоже. Ну почему? Нет, в разговоре с мамой я совсем не рассчитываю на ласку, но почему именно так? Не только отчим, но и Кристина... Почему ей достаются ее гордость и мягкий тон, а мне… вот это? Сомневающаяся снисходительность? Что должно случиться, чтобы она в меня поверила? Маме будто нравится мысль, что у меня ничего не получится — ведь это означает, что она не ошибалась.

— Нет, не бросила, — цежу я сквозь зубы. — И сессию закрыла на все пятерки.