Я периодически просыпалась, когда Женька стирала очередной неудачный штрих с моего лица специальными влажными салфетками, и каждый раз пыталась не смеяться, когда она с важным лицом рисовала в голове новый образ для меня. Не потому, что боялась обидеть Женьку — она не из тех, кто обижается на подобное — а потому, что видела, как это в действительности для неё важно. И если ради этого мне нужно немного побыть «холстом» и пару раз прикусить язык — я готова.

Из очередной отключки меня вытаскивает чья-то рука, настойчиво теребящая моё плечо, и восторженный голос Малининой.

— Да открой же ты глаза, спящая красавица! Всё на свете проспишь же, ну! На том свете выспишься!

Ей Богу, если бы сейчас что-то пила — точно подавилась бы, но веки всё же послушно разлепляю и утыкаюсь взглядом в зеркало, в котором вижу…

Это кто вообще?!

Вскакиваю на ноги, и девушка в зеркале делает то же самое.

Немыслимо…

Что-то неуловимо знакомое — что-то из прошлой жизни — улавливаю в движениях девушки напротив; в памяти тут же вспыхивают воспоминания о давно забытых походах в ночные клубы и кутежи до поздней ночи у кого-то из друзей дома или на даче. Вспоминаются бессонные ночи с Катей и Светой, когда мы устраивали пижамные вечеринки и делились последними сплетнями — будто кто-то снял блокировку, и все воспоминания вырвались из ящика, в котором были надёжно заперты всё это время. Я увидела прежнюю себя — ту, что могла поставить на место кого-то вроде Сергея и при этом не дрожать, словно осенний лист на ветру; ту, что могла в одиночку в два часа ночи пешком пройти полгорода, чтобы встретиться с друзьями на набережной; ту, которая никому и ни за что не позволила бы смешать себя с грязью…

А ведь я уже забыла, что это такое — быть сильной и бесстрашной.

А ещё я поняла, что совершенно не хочу возвращения той, которую вижу в зеркале; не в том смысле, что я собираюсь спрятать голову в песок и до конца жизни прожить трусливым зайцем — не хочу снова стать бездушной куклой, которую волнует лишь её собственное благополучие.

Стоило попасть в Женькины руки, чтобы вспомнить о своём внутреннем стержне, который за год успел покрыться ржавчиной страха, но при этом остаться такой же здравомыслящей.

— Скажешь что-нибудь или и дальше будешь молчать? — слышу за спиной тихий голос Жени.

Делаю глубокий вдох-выдох, прежде чем ответить.

— Ты даже не представляешь, что ты только что сделала для меня, — с благодарностью выдыхаю и чувствую, что вот-вот готова расплакаться. — Не знаю, смогу ли когда-то поделиться с тобой подробностями своей прошлой жизни, но знай, что я тебе очень благодарна.

Малинина хитро щурится и улыбается.

— Я никогда не лезу в чужую жизнь, если вижу, что этого не хотят. И даже если ты никогда не расскажешь, я не стану упрекать тебя за это. И кстати, это называется симбиоз — когда оба получают выгоду: ты помогла мне, а я — тебе, так что мы квиты.

Фыркаю, потому что моя помощь не шла ни в какое сравнение с её, но всё же согласно киваю. Бросаю нервный взгляд в окно, за которым уже сгущаются сумерки, и одёргиваю свитер.

— Думаю, мне пора идти.

— Что, даже чаю не выпьешь? — удивлённо таращится Женька.

Ну конечно, у неё-то нет Сталевского, который с радостью готов каждую секунду превращать её жизнь в ад — с чего бы ей волноваться за такие поздние возвращения домой?..

— Я не сказала родителям, куда ухожу, так что мне дома сейчас устроят и чай, и кофе, и всё остальное, — печально вздыхаю.

Такую карту Малининой крыть нечем — родители всегда авторитетнее, особенно в данной ситуации, — поэтому меня провожают в коридор, где под её чутким взглядом я натягиваю пальто и сапоги, и выпроваживают в подъезд, пожелав мне удачных «селфи». Я с улыбкой киваю, понимая, что никаких фотографий не будет, и выхожу под холодный колючий ветер, который бросает мне в лицо прядь моих волос. Рука предательски тянется к телефону, чтобы набрать Лёше сообщение, но я тут же одёргиваю её: он не нанимался ко мне в лакеи, чтобы каждый раз потакать моим капризам.

В конце концов, у него и собственная жизнь есть, в которой наверняка и помимо меня хватает проблем.

Тратить деньги на такси мне всё же становится жаль; да и на улице не так темно, как мне показалось из окна Женькиной квартиры, так что я всё же решаюсь поехать домой на маршрутке. От автобусной остановки до моего дома всего-то метров пятьсот, да и вряд ли Сергей денно и нощно караулит меня возле подъезда. В полупустой маршрутке я чувствую себя неуютно, воображая, что водитель — это пока неизвестный никому маньяк, который в любую минуту может отклониться от своего маршрута и завезти меня куда-то в глушь, где расчленит и закопает частями…

Господи, и откуда мой мозг только берёт всю эту дичь?!

Слава Богу, всё это оказывается лишь плодом моего больного воображения; через двадцать минут я уже твёрдо стою на ногах на остановке, мысленно извиняясь перед водителем, и даже отсюда уже вижу дом и кусочек своего подъезда. На душе тут же становится тише, и, в общем-то, я без приключений добираюсь до своей квартиры, где, на удивление, меня не ждёт инквизиторский допрос по поводу позднего возвращения: кажется, родители только рады, что я наконец начала выбираться из раковины. На мой новый — временно — образ родители только восхищённо улыбаются и выказывают надежды на то, что я всегда буду выглядеть так неотразимо.