«Кто там кого куда не выбрал?» — вклинивается Ёжик.

«У тебя есть провод через в машине музыка играет?» — пишу подряд все слова, что подкидывает Т9.

Пару секунд в прямом эфире тишина.

«Не понял…» — честно признаётся Ёжик.

«Правильно, нехер бухать потому что:), — снова ржу. — Иди проспись, пьяная твоя морда, а то ты уже людей понимать разучился!»

Готов отдать руку на отсечение, что Корсаков сейчас сидит и чешет в затылке.

«Ну ты, Шастинский, и тролль:), — угарает Кир. — Он ведь утром всё поймёт, и ты получишь по загривку».

«Пусть сначала догонит!:)» — отправляю и блокирую гаджет до самого дома бабули.

Болтовня с парнями всегда немного разгоняет хандру, но когда приходишь домой — особенно к себе домой, где никто не ждёт — накрывает не по-детски; я не чувствую скуки или чёрной бездны внутри, просто складывается впечатление, что в моём доме всё должно быть по-другому, и чего-то не хватает. Не знаю, как это называется: подростковый кризис проходит иначе, а до кризиса среднего возраста я ещё не дотянул. Чёртова душа просто требовала того, чего я ей дать был ещё не готов — любовь и семью, но в моей голове я не мог представить, чтобы какая-то девушка ходила по моей квартире; носила кольцо на пальце, надетое мною в ЗАГСе; растила моего ребёнка. Какой из меня, к чёрту, отец, если я себя и постоянным парнем-то не представляю?!

В общем, в квартиру ба я проникаю с рожей, как у того вечно недовольного кота с инэта, вот только ба ещё не спит, а караулит меня у входной двери; и стоило только ей увидеть выражение моей морды лица, как она молча протопала на кухню и через секунду вернулась оттуда с рюмкой анисовой водки.

Её собственный рецепт.

Ядерная вещь.

— Всё настолько плохо? — понимающе спрашивает она.

— Ба, ты была молодой не так уж давно — когда по земле ещё бегали динозавры — так что должна помнить, какой это отстой, — фыркаю в ответ.

— Ты в точности как твой отец, — с лёгкой улыбкой кивает она. — Тот тоже вечно прячет за шутками свою боль и неуверенность.

— Давай обойдёмся без сеанса психотерапии, я спать пришёл, — ворчу ей, скидывая на пол ботинки и куртку. — Моя детская психика не вынесет такого перегруза.

— Вот ведь шут гороховый! — отвешивает мне шутливый подзатыльник, но я кривляюсь так, будто мой череп проломили железной битой. — Иди в душ и ложись, я уже приготовила тебе постель.

Разворачиваюсь к бабушке и целую её в щёку.

— Роза, ты лучшая!

— Давай-давай, пошевеливайся! — притворно хмурится ба. — Я с тебя сдеру плату по тройному тарифу за охрану твоего ржавого ведра!

— Между прочим, это «ведро» стоит подороже, чем твой сарай!

— Побазарь мне тут ещё!

Ржу и плетусь в сторону ванной, где быстро принимаю душ, а после заваливаюсь на кровать в одних спортивных штанах и моментально проваливаюсь в сон под мерный бубнёж бабули.

Ей Богу, прав был тот, кто сказал, что утро начинается не с кофе — оно начинается с выноса мозга под командованием бабули, которая сейчас больше напоминала генерала в юбке; ну знаете, того, кто обычно всех бесит и на уровне инстинктов заставляет себя ненавидеть.

— Ты смерти моей хочешь… — ворчу, натягивая одеяло на голову. — Дай мне всего пять минут, будь человеком!

— Твои пять минут были полчаса назад, — упрямо возражает ба. — Если ты сию секунду не оторвёшь свою задницу от кровати, то единственными колёсами в твоей жизни станут инвалидная коляска и обезболивающие!

Чёрт!

Отшвыриваю одеяло в сторону и сажусь на край кровати; это единственная черта характера, которая мне в Анне Андреевне не нравилась вот вообще — даже мёртвого поставить на ноги.

— Какая же ты по утрам доставучая, Роза, — потираю лицо ладонями.

— Это не я доставучая, — качает она головой, протягивая мне стакан воды и таблетку аспирина. — Просто кто-то слишком много бухает. Становишься таким же алкашом, каким был твой дед, Царствие ему Небесное!

— Так, давай только без вот этих вот намёков с утра пораньше, — фыркаю и топаю в ванную восстанавливать прежнюю версию Шастинского, которой на всё похер.

Когда блеском от улыбки можно ослеплять пилотов, а на голове воцаряется прежний небрежный шухер, возвращаюсь в комнату, где Розой уже и не пахнет, зато постель заправлена, а мои вещи аккуратной стопочкой сложены на покрывале. Это у неё осталось ещё с тех пор, как был жив дед: в доме вечно всё вычищено, вылизано и выглажено до такой стерильности, что обзавидовалась бы любая больница. Мелкому мне такая чистота была противна до скрипа зубов, и часто я на зло всем наводил здесь запредельный бардак — так что самому потом было лихо; дед не забывал взамен на это прохаживаться портупеей по моей многострадальной заднице — короче, всё моё детство прошло в режиме «бартера»: я вношу яркие краски в жизнь родных, а взамен получаю люлей.

Всё по-честному.

Хотя с косяками у нас какая-то взаимная симпатия с тех самых пор, если честно.

Натягиваю тёмно-серые джинсы, будто сшитые из разных кусков, и бело-серый свитер; кому-то серый цвет навевают скуку, но лично у меня к серым оттенкам другое отношение: не скука и посредственность, а динамика и изменчивость, потому что то, что сегодня кажется серым, завтра может стать чёрным или белым — в зависимости от обстоятельств.

А красный завтра так и останется красным.