— Иногда ты дошариваешь то, чего нет, — злюсь.

Ну какая нахрен любовь?!

— Вовсе нет, просто ты — упёртый олень, который отказывается признавать очевидное.

— Мать бы с тобой не согласилась, — качаю головой. — Помнишь, что она сказала? «Ты никогда не женишься!»

— А я ответила ей, что кто-нибудь да лоханётся, — вновь противоречит ба. — Но с тех пор ты сильно изменился, и я могу с уверенностью сказать, что ты достоин хорошей девушки.

— Вообще-то, речь шла о моём характере… А никто из вас не учёл того, что я добровольно не захочу терять свою свободу?

— То, что ты называешь свободой — чушь собачья! — повышает Роза тон, и я от неожиданности затыкаюсь. — Так и скажи, что боишься отношений, и нечего прикрываться тем, чего отродясь не было ни у одного человека! Отец твой тоже три года рассусоливал, пока предложение матери сделал — и то потому, что я пинка хорошего дала, а то совсем упустил бы девочку! А теперь ты со своим «не хочу терять свободу…» Попомни моё слово — будешь как дед твой покойный до сорока лет бобылём жить и по ночам выть на стены от тоски! Зато свободный… Тьфу!

На эмоциях Роза швыряет полотенце на подоконник и снова отворачивается; а меня снова печёт — и печёт не по-детски — так, что уже сейчас на стену выть хочется.

Но не от тоски, а от злости.

— Что за дебильное клише? — вспыхиваю в ответ. — Живёшь по какому-то затрёпанному кодексу! Кто-то придумал для тебя — и ты обязан: родиться, писать в горшок, ходить в детский сад, школу, окончить институт, жениться, завести детей… И так расписано всё до самого конца!

— Да кто ж тебе мешает быть другим?! — хмуриться ба. — Просто самовыражайся как-то иначе!

— Ах да, есть же выбор: натурал, гей или би…

Ба не выдерживает и отвешивает мне подзатыльник.

— Не ёрничай. Я всего лишь пытаюсь сказать тебе, что ты через десять лет опомнишься, да только поздно будет, потому что Кристина твоя дождётся кого-то более решительного.

— Да при чём тут решительность?! Я её могу хоть сейчас в ЗАГС потащить и, уж поверь мне, трахнуть тоже могу хоть сейчас, но я не могу быть уверен в том, что через месяц кто-то из нас не начнёт жалеть о том, что мы вообще сошлись…

— Умерьте свой пыл, молодой человек, — возмущённо фыркает ба. — Ты-то может и взбрыкнёшь через месяц, а Кристина точно нет, потому что будет очень долго приглядываться к парню, прежде чем решится довериться ему.

Подозрительно прищуриваюсь, потому что уж слишком уверенно прозвучало заявление.

— Кстати, об этом… Ты случайно не знаешь, почему она так осторожно ведёт себя с противоположны полом?

Судя по тому, как дрогнула рука Розы, когда она орудовала лопаткой — очень даже знает.

— Понятия не имею, — тем не менее, врёт она.

— Ай-яй-яй, Анна Андреевна, — с ехидной улыбочкой не одобряю. — Учите меня уму-разуму, а сами лжёте в глаза… Как же так?

Ба вздыхает и решительно поворачивается ко мне.

— Есть большая разница в том, что бы врать, и в том, чтобы не говорить того, что знаешь — особенно, когда дело касается чьего-то секрета. О таких вещах не кричат на каждом углу; если бы ты хоть раз меня внимательно слушал — понимал бы это.

Снова ерошу волосы рукой.

— И как же я должен налаживать с Кристиной мосты, если не знаю всех деталей? Что, если я сделаю ей больно, потому что понятия не имею, что именно вызывает у неё отторжение к парням? По твоим словам, ты хочешь, чтобы я заткнулся и просто сделал её частью нашей семьи, но совершенно не хочешь мне в этом помочь — хотя отцу «дала пинка»!

Ба как-то странно улыбается — вроде я дурачок, не понимающий очевидных истин.

— Вся разница в том, что твои родители оба хотели одного и того же — просто твой отец не мог набраться смелости; у Кристины же совершенно другая ситуация — крайне неприятная — чтобы на данном этапе желать отношений — только если она на тысячу процентов будет уверена в своём выборе. А тебе, оболтусу, просто подайте приключений — попробовать, получится ли у вас что… Я скажу тебе, в чём дело, только если ты дашь мне тысячепроцентную гарантию того, что хочешь сделать эту девочку частью своей жизни — и речь идёт не о неделе или месяце, а обо всей жизни.

Кажется, кто-то откачал из комнаты весь воздух, или я забыл, как дышать, потому что лёгкие просто перестали сокращаться; очень хотелось глотнуть кислорода, но я просто не мог.

— Ты слишком высоко подняла планку, Роза, — хриплю в ответ.

— Это жизнь, дорогой внучек, — гладит меня по голове, как несмышлёного ребёнка. — В ней никогда не было низких ставок. Всё или ничего. Уясни это — сразу станет жить проще.

Я редко когда могу «похвастаться» эмоциональным раздраем таких масштабов в душе, как этот; сейчас я сидел с ощущением, будто по мне проехали каток и асфальтоукладчик одновременно. В голове ноль мыслей, кроме той, которая буквально орала, что я вряд ли и через десять лет смогу дать такую гарантию не то, что Розе — самому себе. И не потому, что я не уверен в себе; из всех девушек, с которыми я был знаком до Кристины, ни одна бы не отказалась поменять свою фамилию на мою без всех этих «ставок» и «планок» — просто потому, что им по кайфу быть со мной — и у меня бы не было с этим проблем. Наверно, потому, что подсознательно я знаю, что весь этот фарс можно прекратить в мгновение ока, и никто сильно не расстроиться — не до потери желания жить, по крайней мере. А Кристине не нужна показуха в виде кольца на пальце и штампа в паспорте — она будет искать серьёзного человека для настоящей семьи, а не той, где между супругами только бешеный секс и совместные завтраки время от времени. Готов дать руку на отсечение, что она захочет детей, когда поймёт, что готова стать матерью, а я уже говорил, что не представляю себя в роли отца. И я по вполне очевидным причинам включаю «заднюю» — в случае невезения это не будет похоже на проигрыш в покер.