На работе не имеют ни малейшего понятия, где их босс. Такого, честно говоря, еще не было ни разу. С помощью Малики я звонил даже Алексею, тот изрядно обрадовался, что я все еще жив, но заверил, что о моем брате сам давно ничего не слышал. Как только я сбежал, тот тут же отказался от услуг их охранного агентства.

Трофимов обескуражен сам: ему вручили Акцио, ключи от дачи и отправили в оплачиваемый отпуск. Творится что-то неладное, я начинаю беспокоиться, не случилось ли с братом беды? С ним никогда ничего не случалось. Ольгин номер не отвечает, в интернет она не выходит. Поговорю с дядей - и пулей обратно в Москву.

В моем родном городишке все по-прежнему. Фьелль создан для тихого норвежского счастья. Пройдут десятки лет, спорю, а он останется неизменным, едва ли коммуна допустит даже пару нововведений. Возможно, соседи перекрасят крышу, построят пару новых домов на окраине, будут потом об этом судачить с десяток лет. Тихая, размеренная жизнь не многим по душе, но, черт, какая же здесь природа! И дышится превосходно. И никогда никуда не нужно спешить, все необходимое - либо в шаговой доступности, либо привозится пару раз в месяц. Дом деда стоит в самом начале главной улицы, рядом с почтой и речкой. Мы добираемся до места назначения лишь на вторые сутки путешествия, немного уставшими и обескураженными происходящим. Ужасно хочется теплой еды и постоять под обжигающим душем. Стучусь в до боли знакомую дверь, которой тысячи раз хлопал в детстве, в груди от нахлынувших воспоминаний екает приятно и больно одновременно, но пока не время рыться в памяти.

Навстречу мне спешат сразу две женщины - Инга и Гуда. Они, как и дом, как и весь город - ничуть не изменились. Даже одежда, кажется, та же самая, хотя это уже моя больная фантазия.

Сиделка и домоправительница с дедом уже более тридцати лет. Муж Гуды - Джан, а теперь еще и младший внук, помогают делать физическую работу на участке. Я всех их знаю и прекрасно помню. А Гауда с Ингой помнят еще, как моя мама выходила замуж за папу - русского босяка да деревенщину, как они всю жизнь его называли за глаза, даже при мне. У моей мамы девичья фамилия - Раза, на одном из форумов к ней подошел чувак и на плохом английском заинтриговал вопросом: «Знаете, какая бы у вас была фамилия, если бы вы жили в России?»

«И какая?»

«Разовская!»

«Это еще почему?» - мама закатила глаза, но тут чувак гордо ткнул на свой бейдж с надписью «Разовский Игорь». Такой вот до нелепости смелый подкат, который почему-то сработал. Через полгода она действительно стала Разовской. Было в отце что-то особенное. Но я помню только, что он очень много работал. Буквально круглосуточно.

Женщины в первую секунду будто не узнают меня. А затем крепко обнимают.

–  Костя, какое счастье! Ты бы предупредил заранее, мы бы подготовились!
– причитают они на норвежском, произнося мое имя на свой манер. Да, Инга и Гуда не очень-то жаловали нашего отца-иностранца, но к нам с Антохой относились с большой нежностью.

Знакомлю их с Маликой и Кристиной, после чего мы все вместе заходим в дом. Дед нас не встречает, но это и понятно, он давно уже практически не встает с постели, его комната оборудована таким образом, что он может вести дела полулежа, будучи постоянно на связи со своим секретарем и юристами, обосновавшимися в Бергене и Осло.

Оставив Кристину в гостиной и едва умывшись с дороги, мы с Маликой торопливо поднимаемся по лестнице. Раз двадцать я с нее падал в детстве, а может, и больше.

Дед не верит своим глазам, когда видит меня. Пугается, словно призрак перед ним предстает. Я кладу руки на свою грудь, где сердце, и улыбаюсь. Подходить ближе не спешу, даю ему время привыкнуть. Инга уже поднималась сюда, должна была сообщить о неожиданном визите внука, но, кажется, он решил, что сиделка сошла с ума.

–  Добрый день, - говорит Элька за моей спиной на английском.
– Меня зовут Малика, я Костин друг и переводчик.

Дальше я говорю ее голосом. Извиняюсь, что прилетел вот так внезапно - у нас сюрпризы не приняты в семье, хвалю, что дед выглядит превосходно для девяноста двух лет, он отворачивается и фыркает, но вроде бы польщен.

–  Вот удивил. Инга минуту назад пела на этом самом месте, где стоишь сейчас, что Константин явился, я не поверил, сказал - с кровати встану только и поколочу ее! Шутить вздумала со мной. Погоню метлой отсюда, вся улица смеяться будет! А оказывается, не обманула, - говорит дед, наконец, улыбаясь.
– Как твои дела? Антон звонил недавно, рассказывал, ты снова с катушек слетаешь, надо тебе денежный поток ограничить. Неужели прилетел ругаться из-за этого с немощным стариком?

–  Нет, цель другая. Я только прошу приюта для себя и своих подруг. Буквально на несколько дней. И еще… мне нужно повидать дядю.

–  Зачем?
– дед прищуривается, его настроение резко меняется. Не стоило вот так с порога, конечно, но лицемерить я тоже не буду. Некогда.

–  Когда ты в последний раз с ним разговаривал?
– спрашиваю я.

–  На той неделе. С чего тебе вдруг понадобилось свидание с моим сыном? За последние семь лет ты ни разу не справился о его здоровье.

–  И на то есть причины, - отвечаю я голосом Малики. Дед скачет с английского на норвежский, Элька понимает примерно половину, но безукоризненно переводит с русской дактильной речи сразу на английский.

–  Мы все отвечаем за содеянное. Ты виноват не меньше, но в колонии сидит он один, - резко пресекает дед мою дерзкую попытку тягаться с ним в остроумии.

Вообще-то я не удивлен. У него это случилось около пяти лет назад. Старческое затмение, маразм, может, еще как-то стоит обозвать. Внезапно он вдруг возобновил общение с сыном и начал жалеть его, искать оправдание поступкам.

–  Жизнь моя на свободе мало походит на сказку, - брыкаюсь в ответ, хотя не следует.
– Прости, я не хотел. Я здесь не для того, чтобы ругаться.