Поток слов Седого содержит столько матов, что я едва улавливаю общий смысл:

«Не вздумай играть со мной в буду-не буду, хочу-не хочу. Я тебе не мальчик на побегушках».

Костя ударяет по своей руке и снова показывает на дверь, проводит пальцем по горлу. Не знаю, как ему удается, но по жестам понятно все, что он хочет сказать. Он приказывает уходить, для этого необязательно знать азбуку глухонемых.

Но это бесполезно. Насильник отступать не намерен. А я уж точно не собираюсь сидеть и покорно ждать, чем закончится их перепалка. Соскакиваю с кровати и, по возможности подобрав остатки платья, рвусь к выходу. Седой хватает меня и швыряет в сторону. Костя кидается на него, они катятся по полу, усыпая друг друга ударами. После падения мне снова нехорошо, колени дрожат, ноги не слушаются, ватные, будто в желе увязли, поэтому ползу на четвереньках к выходу в коридор, моля Бога, чтобы там не стоял второй. Иначе это конец.

Но в коридоре пусто. Кое-как я добираюсь до лестницы и кричу, что есть мочи: «Помогите!»

Слышатся топот, шаги, на этаже появляются охранники. Я показываю на открытую дверь и умоляю:

–  Спасите его. Он его убьет!

Не знаю, сколько проходит времени до появления полиции. Придя в себя, я, кутаясь в любезно предоставленный администратором халат, дрожу, сидя в фойе. Наконец, вниз спускается Костя, слегка пошатываясь. Выглядит он неважно, один глаз заплыл, ухо, в котором было крошечное колечко, порвано и заляпано кровью, как и некогда белоснежная рубашка-поло.

Насильника увозят быстро и почему-то врачи скорой помощи.

На какое-то время обо мне забывают, и я даже собираюсь незаметно сбежать, но вот снова появляется Костя, подходит вплотную. Некоторое время смотрит на меня сверху вниз, словно я диво дивное или, что вероятнее, чудище неведомое. Затем плюхается рядом на кожаный диванчик. Кое-что пишет в телефоне, потом протягивает мне:

«Он говорит, что ты сама спровоцировала. Так оно и было, с одной стороны, но… Я сказал, что ты моя девушка. Напилась. И они тебя увели обманом. Я пошел следом. Держись этой же легенды».

Я судорожно киваю.

«От заявления и вообще каких-либо претензий откажись», - показывает он.

–  Но почему?
– ахаю я.

«Я выколол ему глаз ключом. Надо это замять».

А потом, не понимая, что на меня находит, в состоянии аффекта или шока, я кидаюсь Косте на шею, обнимаю изо всех сил и рыдаю, шепча слова благодарности. Не имеет значения то, что он не слышит. Главное, что не отталкивает. Позволяет себя обнимать и плакать, шептать в не функционирующие уши, что это было очень страшно. И очень больно. И что он был чертовски прав - меня не насиловали. Меня вообще никто никогда не обижал. Наоборот, всю жизнь оберегали, холили и лелеяли. И только теперь я понимаю, как мои речи что в клинике выглядели со стороны: тупейшая насмешка над всеми несчастными женщинами, с которыми это случилось на самом деле. И мне так стыдно. Боже, как же мне стыдно. Сегодня я побывала в аду. И Костя - он мой герой.

Наконец, нахожу в себе силы оторваться от него. Отстраняюсь на достаточное, чтобы он мог увидеть мое лицо, расстояние. Опухшее, заплаканное - не имеет значения. Я говорю: Спасибо.

Пусть прочитает по губам. Я повторяю снова и снова. Костя абсолютно серьезен. Конечно же, молчит, просто смотрит. Я произнесла это слово уже раз тридцать, когда он, наконец, обнимает меня - теперь уже сам. Прижимает к себе. И позволяет выплакать ужас этой ночи и боль несправедливости последних лет.

Костя

Глубокая ночь застилает узкую улицу за окном долгожданной тишиной. В городе по-зимнему зябко. Тускло. Осень закончилась, наплевав на даты в календаре. Осени в этом году больше не будет, отмучились. Нам предстоит длинная тягомотная зима, а следом, если повезет, и весна, бередящая спрятанное в уголках души волнительное и робкое «а вдруг повезет». Ее тоже как-то нужно будет пережить. Приспособиться.

Дверь хлопает туда - обратно, привлеченные шумом испуганные постояльцы высыпали на первый этаж и ошарашенно переглядываются. Многие, кого не должно здесь быть ни в это время, ни в какое-либо другое, успевают поскорее унести ноги, опасаясь излишнего внимания к своим небезызвестным персонам. Новые гости заходят, но, увидев людей в форме, разворачиваются на каблуках, изображая шок от того, что якобы ошиблись дверью. Нет-нет, конечно же они искали круглосуточный магазинчик, чтобы прикупить кефирчик с овсяным печеньем, а попали в бордель (зачеркнуто) отель с почасовой оплатой. Я редко выхожу из дома, вот выбрался - и понимаю, что лучше бы продолжал сидеть перед монитором.

Гостиница у ночного клуба, кого тут только не встретишь. Глаза б не видели. Многим мы с Элен сорвали вечеринку, не только Кнуту с Седым. Еще как сорвали, да, девчонка?

Но как же громко ты кричала. А я… Что я? Ошалел, когда услышал. Сдурел. Виной захлебнулся, осознав, что как играл в детстве, так и продолжаю, только ставки выросли. Не имею ведь права. Тогда не тянул, а сейчас и подавно не справлюсь.

Она все еще жмется ко мне, но это ничего не значит. Девушка в шоке, а на моем месте мог быть любой другой, просто именно я ближе всех в данную минуту. Страшная ночь.

«Страшная ночь, да?» показываю ей сотовый с вопросом.

У Элен, оказывается, завораживающие глаза. В клинике девушка выглядела иначе, ничем не примечательной. Там ее легко получалось презирать за никчемный неуместный пафос. А теперь хочется дать передышку, загородив собой. Эти глаза… Плещущийся за ними животный ужас превратили зеркала души в целый мир. Ее мир. Нараспашку теперь ворота, смотри и тони, увязай, читай ее, взламывая последние замки. Спорю, спроси я хоть что сейчас - ответит честно и прямо.