Шрифт:
Ярослав пробрался на сиденье между кабиной и салоном.
Коган мирно дремал в своем кресле, Михалыч грыз ручку, зависнув над кроссвордом.
— Михалыч, — подал голос Ярослав, — а кто такие схизматики?
— Еретики, — пояснил Евстафьев. — Ну и вообще — раскольники всякие. Схизма — это вроде как раскол по латыни.
— По-гречески, — поправил его Коган, не открывая глаз.
— Расщепление, — пробормотал Ярослав.
Хронин тоже говорил про схизму. И еще про что-то, какое-то похожее слово… Что-то почти из тех же букв…
Схима… Хизма… Хиазма!
— Давид Аркадьевич!
— Мм?
— А хиазма — это не то же самое?
— Нет, — Коган зевнул. — Хиазма — это место пересечения зрительных нервов. По-гречески означает — перекрест.
— Ярослав! — окликнула его Ирина. — К нам еще обращение, начинай оформлять.
Ярослав кивнул, доставая из папки новый лист. В голове у него звучали слова Хронина: «Нужен лишь шаг, толчок — и тогда схизма станет хиазмой!»
Глава 8
В течение следующих полутора часов они приняли еще с десяток обращений, в основном с жалобами на повышенное давление, головокружение, стертые ноги и прочую, по выражению Когана, «амбулаторку».
После того, как очередной пациент покинул салон, Михалыч достал пакет с бутербродами и небольшой термос, в котором оказался горячий ароматный кофе.
Они едва успели разлить его по стаканчикам, когда ожила рация.
— Девятая бригада, примите вызов! — донесся до них искаженный помехами голос диспетчера.
— Пишем! — поспешно откликнулся Ярослав, отставляя чашку в сторону и беря ручку.
— Срочность первая, вызывает на себя тринадцатая бригада, женщина, восемьдесят пять лет, кардиогенный шок. Адрес: Варшавка, сорок. Как поняли?
— Поняли, поехали, — ответил Коган вместо Ярослава. — Ну что, ребята, отдохнули и хватит.
— Вы-то, может и отдыхали, Давид Аркадьевич, — заметила Ирина, — а я бы лучше еще здесь посидела, чем за чужой район ездить. Теперь до ночи оттуда не выберемся. Ближе никого не нашлось, что ли?
— А за наш кто, думаешь, ездит, пока половина бригад с подстанции здесь священную реликвию караулят? — Коган развел руками. — Вот потому и мотаемся. Бригада, кстати, там тоже наша, тринадцатая…
— Мансур! — Ярослава прорвало. — Мы с ним сегодня на ней вместе должны были в ночь работать! Давид Аркадьевич, это та самая бабка, про которую я говорил!
— Та, у которой ты копию чужую снял? — уточнила Ирина. — И которая потом решила, что ты у неё крест украл? Это судьба, Ярик. Вас явно тянет друг у другу. А ты еще жаловался, что тебе внимания не хватает.
— Но ведь кардиограмма чистая была, — повторил Ярослав, пропустив подколку мимо ушей.
— Разберемся, — успокоительно прогудел Коган, — не переживай.
Реанимобиль, сверкая синими проблесковыми маяками, несся по Волхонке. Под надсадные завывания сирены, Михалыч выехал на Большой Каменный Мост и далее — через Большую Полянку и Люсиновскую улицу на Варшавское шоссе. Банки, отели, рестораны сменяли друг друга, словно в калейдоскопе. Рекламные неоновые щиты сливались в сплошную, переливающуюся разноцветными огнями полосу.
Всю дорогу Ярослава не покидало стойкое ощущение дежа вю, усиливавшееся с каждой минутой.
Вот замаячила знакомая коробка пятиэтажек, машина свернула на узкую аллею, а затем — в арку; снова тот же двор, и даже скоропомощной форд стоял на том же самом месте, что и утром, и за рулем дремал все тот же Богдан.
Машина остановилась у подъезда, и, словно сквозь ватное одеяло, до него донесся окрик Ирины: — Ярик, очнись! Приехали!
Он встрепенулся, подхватил медицинский ящик, перебросил через плечо ремень дефибриллятора; Ирина взяла реанимационную укладку и портативный дыхательный аппарат.
Коган уже набирал по домофону номер квартиры — в кои-то веки писк открываемой двери не замедлил себя ждать.
Плотно набившись в тесную кабину лифта, они оказались почти притиснутыми друг к другу. Казалось, подъем длился целую вечность.
Дверь в квартиру старухи была распахнута, по заваленному рухлядью коридору гулял сквозняк.
Беззубцева сидела на той же тахте, откинувшись на подушки.
Ярославу бросились в глаза её босые ноги, распухшие, с налившейся чернотой паутиной вен.