По его лицу промелькнула грустная улыбка.

— Считаете, она неправа? — мягко спросил Селезнев.

— Как вам сказать… — Хронин помедлил. — Все дело в том, что считать нормальностью. Вам, должно быть, известно, что существует грань, за которой свойства изучаемого объекта определяются исключительно восприятием наблюдателя? В то же время, сам наблюдатель меняется в зависимости от свойств объекта наблюдения. Принцип взаимоизменяемости субъекта и объекта. То есть, на каком-то этапе, реальность становится относительной…

Он снова принялся протирать очки.

— Понимаете, — тихо проговорил он, — мои исследования… они… выходят за рамки обычных представлений об организации времени и пространства. И некоторые опыты, хм… выглядят странно в глазах окружающих.

— Например? — заинтересованно спросил Селезнев.

— Это сложно объяснить… — Хронин покачал головой. — Дело в том, что время… оно нелинейно. Мы привыкли представлять его как своего рода континуум, но это не так, совсем не так. Время — это куб! Да-да! Трехмерный куб… Нам кажется, что это прямая линия, но, на самом деле всё иначе — мы существуем одновременно во всех измерениях — прошлом, настоящем и будущем! Можно даже сказать, что настоящее — это параллельная альтернатива прошлому, а будущее — настоящему. И любое наше действие вызывает резонанс во всех измерениях сразу!

Он поглядел на затуманившиеся лица ребят и покачал головой.

— Вот, смотрите, — он начал лихорадочно набрасывать что-то на листке блокнота.

— Это — куб. Наше сознание находится в его центре, как бы вписанная окружность… — карандаш порхал по бумаге, — и точки соприкосновения окружности с гранями куба и есть проявления хроноидентификации. Но центр сознания при этом остается в том же месте, то есть — время относительно! Это-то вы понимаете? — с надеждой спросил он, поднимая на них глаза.

— Понимаем, — утешил его Селезнев.

— Ничего вы не понимаете! — неожиданно рассердился Хронин. — Вы думаете, это — умозрительные выкладки, а я посвятил им более десяти лет и подтвердил экспериментально! Я видел альтернативные реальности различных временных срезов!

— Прошлого, или будущего? — уточнил Селезнев.

Хронин поморщился.

— Зависит от того, что вы под этим подразумеваете. Ведь здесь все упирается субъектно-объектные отношения. То, что вы считаете настоящим может стать в любой момент как прошлым, так и будущим, и наоборот, прошлое, или будущее — внезапно оказаться настоящим.

— Проще говоря, — улыбнулся Селезнев, — вы изобрели машину времени?

— Не говорите глупостей, — отмахнулся Хронин. — Никакой машины времени не существует!

— Но вы сейчас говорили…

— Просто потому, что времени, как такового — тоже, — перебил Хронин. — Оно существует лишь как система координат в нашем сознании. Поэтому, никаких машин для перемещения, в рамках этой системы, не требуется — нужно лишь изменить психологические установки.

— То есть, все дело — в голове! — резюмировал Селезнев, поднимаясь с кровати. — Ну, ладно. Спасибо вам, Эдуард Христофорович, за уделенное время! Нам пора, отдыхайте.

— Вы всё упрощаете, — угрюмо отозвался Хронин, — но наша субъективная реальность находится именно внутри нас. Измените установку — изменится реальность. И это происходит постоянно…

При этих словах Хронина Ярослав замер.

— Яр, ты идешь? — донесся до него голос Селезнева откуда-то издалека.

— Сейчас, — отозвался он, — ты иди, Сань, я догоню.

Селезнев глянул на него с недоумением, и, пожав плечами, вышел из палаты.

Оставшись с Хрониным, Ярослав поймал на себе его пристальный, необычно серьезный взгляд.

— Хотите что-то спросить? — тихо проговорил мужчина.

Ярослав помедлил. — Вы говорили, — начал он неуверенно, — про меняющуюся реальность?

Хронин кивнул.

— Реальность, такая, как мы её себе представляем, существует лишь в нашем воображении, — он понизил голос почти до шепота, — но порой эта реальность дает сбои. Это происходит, когда наше сознание на самом деле настроено на другую, альтернативную реальность, в которой события развиваются по-другому. Но мы не можем одновременно воспринимать обе реальности, и тогда возникает то, что врачи называют кризисом, расщеплением личности, или схизмой!

Он издал сдавленный смешок. — Схизма, она же — шиза, понимаете?

В памяти Ярослава неожиданно всплыли обрывки семинара — кажется, что-то такое на нем говорилось: название шизофрении произошло от двух греческих слов — «шизо» — расщепление, и «френос» — ум.

Хронин продолжал тихо смеяться. — Схизма! — проговорил он. — Они думают, что расщепление сознания — это болезнь, но они заблуждаются! Это лишь предпосылка к изменению реальности! Нужен лишь шаг, толчок — и тогда схизма станет хиазмой! Перекрест, понимаете?