— Это меня ищут, — мрачно заметил мальчик.

— Так чего ты ждешь? — С легкой улыбкой спросил его Будищев. — Прячься скорее!

— А вы меня не выдадите?

— За кого ты нас принимаешь? Нет, конечно!

Гога не заставил себя просить дважды и тут же исчез за портьерой. А с другой стороны широко распахнулись резные двери, и в павильон зашел император Александр, сопровождаемый Кохом.

Государь был ещё не стар, но бремя государственных забот уже избороздило морщинами его красивое и мужественное лицо, а в волосах и бакенбардах обильно серебрилась благородная седина. Спина Александра Николаевича оставалась по-юношески прямой, но от былой легкости шага не осталось и следа. Правление его называли эпохой великих реформ, и это было чистой правдой. Он отменил крепостное право, ослабил цензуру, ввел суд присяжных, реформировал армию и, хотя многие из его реформ были непоследовательными и половинчатыми, нельзя было отрицать, что жизнь простого народа при нем стала гораздо легче, чем при его отце — императоре Николае.

Крестьяне, составлявшие абсолютное большинство населения России, боготворили своего царя, чего никак нельзя было сказать об их бывших хозяевах, всерьез опасавшихся, что он в своих преобразованиях пойдет ещё дальше и ещё сильнее урежет их обширные привилегии. Другой лагерь недовольных составляли разного рода радикалы. Эти господа требовали проведения новых реформ, нисколько не заботясь о том, возможны ли они. А убедившись, что правительство не идет у них на поводу, охотно взялись за бомбы и револьверы, устроив настоящую охоту за своим монархом.

Первым Александр подошел к Барановскому. Пытливо взглянув на инженера, он одобрительно кивнул, и заговорил благожелательным тоном:

— О работах твоих помню. Начета не бойся, я распоряжусь. Без награды не останешься, я прослежу.

— Благодарю Ваше Императорское Величество! — взволновано отвечал инженер, но царь уже перешел к его спутнику.

— Наслышан про тебя, — с лёгкой усмешкой заявил он Будищеву. — Герой — нечего сказать! России такие надобны. Жаль только, что служить дальше не захотел, но, как знаешь. На отца не сердись. А за храбрость и расторопность прими.

Услышав эти слова, держащийся чуть в стороне Кох тут же подошел и протянул императору небольшую шкатулку. Тот взял её одной рукой и тут же передал Будищеву.

— Покорнейше благодарю, Ваше Императорское Величество! Рад стараться! — по-солдатски рявкнул в ответ Дмитрий и вытянулся во фрунт.

Церемонию на этом можно было бы считать оконченной, но тут её прервало появление очень красивой и ещё довольно молодой женщины, стремительно ворвавшейся к ним в павильон.

— Са… — начала было она, но заметив, что государь не один, немного смешалась, но тут же продолжила: — Простите, Ваше Величество, я не знала, что вы заняты.

— Что-то случилось, Катя? — с нежностью в голосе спросил её Александр Николаевич.

— Гога, — коротко ответила та, давая понять, что не хочет обсуждать случившееся при посторонних.

— Опять что-то набедокурил? — добродушно усмехнулся император и кивнул посетителям, давая понять, что аудиенция окончена.

Те поклонились в ответ, но Будищев в отличие от Барановского сделал это так неуклюже, что невольно привлек внимание княжны Долгоруковой. Причем, заметив, что та смотрит на него, ничуть не смутился, а, сделав едва уловимое движение пальцем, указал на портьеру, за которой скрывался её сын. Всё это произошло так быстро, что никто кроме неё не заметил этого жеста. Но, едва они с императором остались в павильоне наедине, Екатерина Михайловна подошла к укрытию своего отпрыска и немедля его разоблачила. Государь, поняв, где Гога скрывался от нянек, смеялся до слёз и остаток дня провел в прекрасном расположении духа.

— А кто был этот неуклюжий молодой человек во фраке с чужого плеча? — как бы невзначай спросила она некоторое время спустя.

— Ты тоже заметила? — улыбнулся Александр Николаевич. — Да уж, грацией он не блещет, а между тем, весьма примечательная личность! Вообрази, будучи незаконнорожденным сыном графа Блудова, он без всякой протекции заслужил четыре георгиевских креста на войне, а теперь ещё вот и в мирное время офицера спас. Помяни моё слово, далеко пойдет, если, конечно, шею прежде не сломает.

— Это, какого Блудова? Неужели, Андрея Дмитриевича?

— Нет, его брата Вадима.

— Право, неожиданно. И что же отец?

— Знать его не желает.

— Как это печально, — помрачнела Екатерина, близко к сердцу принимавшая подобные истории, после того как сама стала матерью незаконнорожденных детей.

— Ничего не поделаешь, — философски заметил император.

— Так уж и ничего? — покачала головой княжна, но не стала развивать эту тему дальше.

Пока компаньоны добирались до Царскосельского вокзала и ждали поезда, Барановский терпеливо молчал, но едва раздался паровозный гудок, он не выдержал.

— Дмитрий, вы хоть знаете, с кем вам довелось встретиться?

— С царем, — отвечал Будищев с самым простодушным видом.

— Да-да, разумеется, — смешался инженер. — Однако я спрашивал вас о мальчике и его матери.

— Нет.

Конечно же, Будищев лукавил, ибо во всем Петербурге вряд ли был хоть один человек, не знавший истории любви пожилого императора. Одни его порицали (про себя, конечно), другие посмеивались, говоря: «седина в бороду — бес в ребро», третьи остро завидовали, что не их сестра или дочь удостоилась такой, если можно так выразиться, чести. Надо сказать, что большинство представителей аристократии считали главной виновницей этого адюльтера именно княжну Долгорукову, и молодая ещё женщина успела к тому времени испить полную чашу унижений и оскорблений от окружающих и родственников.