— Я назначен на одиннадцать сорок.

— Это не то. К назначенному времени можете не приходить, я вызову вас напрямую, через браслет, и уж тогда будьте готовы явиться.

— Спасибо, группенлидер, — кротко сказал Хаген. — Есть ещё один вопрос…

— Ну?

— «Кроненверк», как вы знаете, выпячивает роль собственной службы безопасности.

— Знаю, знаю.

— Из этой небольшой истории им хотелось бы высосать скандал, сделать шумиху, попутно бросив тень на работу ваших людей.

— Да вы выражаетесь как завзятый пустобрех из Отдела Пропаганды. Что вам нужно, конкретно?

— Они взяли троих адаптантов в Игроотдел и теперь попытаются представить дело так, будто это и есть ядро мифического Сопротивления.

— Подождите, вы же работали в Игроотделе! Те-те-те! Что тут у нас — сведение счетов?

— Я работал и знаю их методы, — сказал Хаген. — При желании они вам сделают из пускающего слюни кретина угрозу национальному благополучию. То есть, они это так представят. СБ «Кроненверк» раскрывает государственный заговор в то время, как СД…

— Я пошлю с вами следователя и охрану. Вынете этих адаптантов и перевезёте ко мне, в Управление.

— В Центр. Они нам нужны.

— Не зарывайтесь, Хаген! В Управление. А дальше вы приедете ко мне и мы подумаем, как нам поступить.

***

Серый туман, состоящий из мельчайших водных брызг и пороха, наполнил улицы до краёв. Он поглотил прохожих, стёр очертания квадратных зданий, распластался по стеклу в тщетной попытке проникнуть внутрь и потушить светильники, слишком яркие для такого унылого утра. Выйди и научишься дышать водой; вдох и выдох под мерный маятник «зима-осень». А весны не существует, кто и когда её видел, эту весну? Вся красота, видимая сверху, рождается в сырости и серости, рождается здесь, среди людей со свинцовыми лицами и чугунными кулаками.

Хаген знал, что нужно спешить. Но не мог оторваться.

Он как-то вдруг утратил боевой настрой, запал, дерзкую лёгкость ума. Пропитался талой снежной плесенью и отяжелел, обрюзг, с натугой ворочал жернова мыслей.

«Малая толика, четверть четверти дела — не запутаться, танцевать, напустить вот такого же туману, и пусть едят друг друга. Здесь напущу, а там? Он приедет, уже наслышан, конечно. А не наслышан, так всё равно, достаточно взгляда: Йорген, сюда! Как объясню? Оно может быть простым или сложным, моё объяснение, но он всё равно приподнимет крышку, заглянет внутрь и тогда…

Нужно опять связаться с Инженером. Срочно, не откладывая. Должно же существовать какое-то окно. Переправить Марту, переправить Денка, но лучше женщин, их жальче, особенно ту, маленькую, с ямочками, с таким растерянным выражением, будто впервые увидела мир. Я тоже был таким».

Он подул на стекло, ожидая, что оно запотеет.

Ф-ффа — и расползается тучка-летучка — и по ней скользящим пальцем — «L», «L», «L». Что такое «L»? «L» — это «Leben», это плацкарт и дальняя дорога, казённый дом, колючая проволока. «L» — это конец пути, пункт назначения. «М» — математика. Колючая математика за решеткой из квадратов и острых углов. А есть ещё «P». П-п-п, призмы, персики, пектрин. Если выбирать между «М» и «P», так уж лучше «М». Но не «L» и ни в коем случае не «R». Потому что «R» и «L» — близнецы-братья, из одной бочки наливали. Но это если выбирать…

Что я несу? Территория. Я опять. Не я. Это был не я!

Сердце не билось, а прямо-таки выламывалось из груди. Вот уж тахикардия так тахикардия! Он заглатывал воздух, а за спиной перекатистым эхом скакали крики, слышался шлепок мяча, тренерский сдобный басок: «Ниже. Подсечка…», надсадный утренний кашель, и кто-то двигался по коридору, осторожно и вкрадчиво опуская ногу, чтобы не нарушить, не проявить себя, не потревожить…

Илзе.

Нет, не Илзе.

Шаг. Другой.

Хаген втянул немножко тумана, чтобы стать подобным ему.

Шаг. Ещё…

Близко-близко…

— Солдат, — произнёс тягучий, насмешливый голос Франца. — А что же делает мой солдат?

— Не твой, — возразил Хаген. — И какого чёрта здесь делаешь ты?

Он повернулся и влип в стекло, потому что гипсовый охотник надвинулся вплотную, словно пытаясь уловить вкус дыхания будущей добычи. Словно примериваясь, простраивая траекторию для финального броска — клыками в горло. Можно было отступить вбок. Так Хаген и сделал. Выскользнул из окружения и сбросил оцепенение.

— Приглядываю, чтобы ты не угодил в подвалы Управления. И вообще — приглядываю за тобой.

— То есть по-настоящему важных дел у тебя нет.

— У меня много важных дел. Но есть самое важное. Им-то я и занимаюсь.

— У каждого своё представление о смысле жизни, — согласился Хаген, шагая вперёд. Франц ловко сманеврировал и перегородил путь.

— Дай пройти!

— Куда ты так спешишь, солдат?

— Обратно в свой вольер. Подмести будку, погреметь цепью. Не соизволишь уступить дорогу?